Пророчество! Он внезапно, отчетливо вспомнил старое пророчество лесной ведуньи-красавицы о его смерти. Ярко, до мельчайших подробностей, до сочного запаха, вспомнил ее гибкое и гладкое, как оказалось, еще девственное тело. Почувствовал на миг прежнее, обжигающее желание… Сельга, кажется, странное такое имя… Сгоришь, говорила, сожгут лютой казнью. Старался не вспоминать потом. Совсем, казалось, забыл, а вспомнил… Три лета прошло… И ведь жгут же! Напророчила, поличанка-колдунья!

Огонь уже поднимался, гудел внизу, языки пламени начинали облизывать его нестерпимыми, режущими прикосновениями. Боль накатывалась, поднималась снизу, как огненный шар, вбирала его в себя…

Затень уже ничего не помнил, ни о чем не думал, только строгие, синие глаза смотрели в упор, маячили впереди… Взял ее тело, почтил вниманием дикую, и вот…

Напророчила! Наворожила!

Будь ты проклята, колдунья!

— Проклята! Проклята! Проклята! — кричал он, не помня себя, не слыша своего голоса…

5

Свеоны так и не поняли, кого проклинал Затень, захлебываясь огнем и дымом, перед тем как сгоревшие веревки отпустили тело и он рухнул в огонь, корчась и разбрызгивая вокруг искры и угли.

Впрочем, какая разница, кого он проклял? Это молодые, неопытные дренги впечатлились смертным проклятием, долго гадали — кого? Бывалые воины только посмеивались:

«Проклятия, спрашиваете? Да, предсмертные проклятия часто исполняются, это многие видели своими глазами…»

Так рассказывал Якоб-скальд, сведущий не только в поэзии, но и в колдовстве, молодым воинам, снова собравшимся за пиршественным столом. Но чьи проклятия — вот в чем вопрос, напоминал он. Вот, мол, что надо смотреть в первую очередь — кто проклинает. А как иначе? В стране фиордов даже дети знают — боязливый воин презираем при жизни, и после смерти его берут себе в вечное рабство злобные великаны из сумрачного Утгарда, куда не заглядывает свет солнца, рассуждал скальд, снова взяв в руки хмельную чару. И здесь, в лесных землях, местные боги тоже не привечают трусов, не находят им места в их верхнем мире Ирии. Отправляют на терзание в подземелья их Злебога-лютош, где негасимый огонь пылает среди кромешной ночи. Он, старый скальд, знает местный уклад. Здесь — так..

Конечно, у всякого народа свои обычаи, разные боги по-разному пасут свои человеческие стада, повторял скальд для назидания молодым. Те из воинов, кто много ходил по водным дорогам Мидгарда, видели своими глазами и подтвердят его слова, сколько народов живет под солнцем и насколько они все разные… Но все-таки даже у непохожих народов трусость — одинаково тяжкая провинность перед богами. Наверное, нет большей вины, чем стать трусом. Туда, где забывают об этом, где начинают ставить рабскую жизнь выше храброй смерти в бою, приходит горе…

Нет, боги не будут слушать того, кого даже люди презирали еще при жизни, разгорячась, подтверждал Якоб, для убедительности прихлопывая стол кулаком. Известно, проклятие труса — как укус одряхлевшей змеи, растерявшей от старости весь свой яд, не несет в себе силы. Боги пропускают его мимо ушей, и людям наказали не обращать внимания.

Сидевшие рядом морщинистые, седоусые воины, изрубленные во многих сечах, многозначительно, понимающе кивали его словам и неторопливо прихлебывали хмельное. Молодые, слушая разгорячившегося скальда, перемигивались и пересмеивались по обычному пустоумию. Опять, мол, скальд все о том же начал, потянул за свою привычную лямку наставлений. О чем его ни спроси, он всегда начинает учить жизни, такой нрав…

Да, назидательность стариков всегда кажется молодым нудной и нескончаемой, как серая осенняя морось, думал конунг Рагнар, уперев единственный локоть в дощатый стол и наблюдая за ними.