|
Рагнар немного подумал. Пригладил вислые, с проблесками рыжины, усы и светлую бороду, сильно отросшую за время викинга. — Не надо, — сказал он. — Придет в себя, испытаем напоследок огнем на сухих дровах, чтоб не угорел от дыма. На костре, когда дрова только разгораются и пламя начинает поджаривать пятки, многие, бывает, вспоминают самое тайное… Харальд согласно убрал руку. Сжечь так сжечь, тоже хорошо. Достойная смерть для княжьего соглядатая — сгореть заживо. По доблести и честь воздается, так говорят в земле фиордов. Ох, жалко, что князь ушел! Хитрый князь, умный, жадный… Вот кто мог бы все рассказать… Снова слившись дружинами, Харальд Резвый без возражений признал Рагнара Однорукого конунгом над собой и своими воинами. Спокойно уступил главенство Победителю Великана, признавая его славу, старшинство и ратную дальновидность. Одно он не собирался уступать Рагнару — княжий стол Юрича… Однорукий конунг, оказывается, тоже был намерен сесть здешним князем, собирать с диких племен изобильную дань, с удивлением узнал Харальд. Выходит, боги сразу двум ярлам вложили в голову одинаковый замысел. Рагнар умный, конечно, лесной великан оставил его без руки в земле поличей, но не повредил голову. Однорукий не хуже его видит все выгоды здешнего княжения… Впрочем, еще будет время подумать, как решить это, размышлял теперь Харальд. Два знатных воина всегда найдут способ решить между собой спорный вопрос, к чести обоих… Но это пока не к спеху.
4
Когда Затень пришел в себя, то даже застонал от досады и вернувшейся боли. Жив, значит… Опять жить, опять мучиться… Сколько можно-то, светлые боги?! Потом он обнаружил, что привязан стоймя к вкопанному в землю бревну, а под ним… Ох, мама-мамочка! Прямо под ногами, подпирая пятки, сложено кострище с перекладом из сухой соломы! Лютые бородатые свей скалят из-под шлемов свои щербатые зубы, играют мечами на поясах, мнут раскрасневшиеся, опухшие от хмеля лица, дышат терпким густым перегаром. Оживленно балаболят по-своему, радуясь предстоящей забаве… — Очнулся? — спросил конунг Рагнар. Резвый перевел. Очнулся… И сам не рад… Затень молчал. А что тут скажешь? — Послушай меня в последний раз, — сказал Однорукий. — Сейчас, когда мои воины зажгут твой костер, у тебя еще будет время вспомнить, где зарыта княжеская казна. Если успеешь вспомнить — останешься живым, даю слово конунга. Я даже отпущу тебя за стены гарда… Только не советую раздумывать слишком долго… Резвый перевел. Затень молчал. В последний раз, да… Странное, вязкое оцепенение… Даже чудно подумать, вот сейчас он жив, дышит, смотрит вокруг единственным уцелевшим глазом, а пройдет еще немного времени, совсем немного — и конец. Не останется его в Яви, только дух устремится в небо… Как это так, что его не будет? Просто как-то, слишком просто… Жить сложно, а умирать — просто, оказывается… — Поджигай! — махнул рукой конунг, истолковав его молчание как упрямство. Два с вея тут же подскочили с горящими факелами, сунули их поглубже в солому. Та сразу занялась, затрещала огнем, заструилась сизым, ударившим в ноздри дымом. Затень молчал. Мелькала где-то в глубине мысль — крикнуть, подать голос, сказать свеям, что вспомнил, знает, покажет место княжьего схрона… Правда, потом, когда не найдут золота-серебра, еще пуще озлятся, еще сильнее начнут пытать-мучить… Стоит ли тянуть? Сил уже не осталось, совсем не осталось, чтобы тянуть, выпили силу-живу, выцедили по капле, вот что… Затень молчал. Тоскливо, безразлично смотрел перед собой и мало что видел. |
