Да, великий удался день… Одину, Отцу Побед, и остальным ассам, собравшись на хмельную вечернюю трапезу, будет что обсудить за столом и над чем повеселиться всласть…

2

— Мне рассказали, ты был доверенным человеком князя, так, Затень? — спросил конунг Рагнар.

Харальд Резвый, стоявший рядом, быстро перевел вопрос с языка свеонов.

На просторном красном крыльце княжьего терема больше никого не было. Стоя перед ярлами на коленях со связанными за спиной руками, Затень настороженно косился то на одного, то на другого. Заглядывая снизу каждому в рот, пытался угадать, что спрашивает один, и отчетливее расслышать, что переводит второй.

Одни и те же мысли тупо и горько крутились в голове у пленного. Харальд, гадюка, жаба, змей подколодный, предал все-таки… Говорил он князю, еще когда говорил… Так оно и случилось… Только б не пытали больше! И так уже места живого нет на теле, самая малая жилочка тетивой натянулась от боли… Только бы не пытали…

С высокого крыльца было видно, как притих, притаился покоренный Юрич. Уцелевшие жители попрятались, как мыши, по подвалам и погребам, не иначе… Дома и дворы казались брошенными, обезлюдевшими, словно вымершими От лихоманки. Только протяжно мычала неухоженная скотина в хлевах, кудахтали куры, ища поклевку, да вооруженные свей, многочисленные, как муравьи, бродили по улицам, заходя во все двери или вышибая окна, чтобы заглянуть в дома. Тоже, как куры, высматривали любую, малую поживу. Победители…

Впрочем, Затень почти не оглядывался на город, не до того было. Что город, что горожане, сам едва жив, дышит через раз на третий… Да и то надолго ли?

Воин понимал, каков сейчас его вид. Без слез не взглянуть, не отворотившись. Глаза от побоев заплыли узкими щелочками, еще недавно красивое, холеное, любовно крашенное лицо стало бесформенным и пухлым, как подушка наложницы, чувствовал он. Кроме льняных портов, другой одежды на нем не осталось. Сытое, белое тело пошло от многих ударов иссиня-желтыми пятнами, широкие рубцы на плечах и спине мелко кровоточили и саднили, как обожженные. Передние зубы ему уже выбили, и он постоянно шлепал расплющенными, как лепешки, губами, словно проверял это. И не хотел, а губы сами нарочно цеплялись за острые осколки зубов, раздражались болью. Твердая корка крови запеклась на лице, стягивая кожу. Смотрел он теперь только одним глазом, правым. Левый, совсем заплывший, постоянно точил слезу, крупными каплями скатывающуюся по щеке. Глаз, замутненный ею, как окно слюдой, похоже, больше ничего не видел…

Жалко себя! Был ведь и в почете, и в силе, холил себя, ходил в дорогом, красовался впереди дружины… Ох, мама-мамочка…

Огромный и однорукий конунг Рагнар, скривив шею, смотрел на пленного сверху вниз холодными глазами цвета зимнего моря. Дрожь пробирала от этих глаз, пристальных и немигающих, как у змеи. Ох, свей, ох, лютые, тоскливо и безнадежно стучало в голове у Затеня… Ох, пропал пропадом… Говорить заставляют… Эти заставят, конечно, эти из камня сок выжмут, из дерева — плач… Одна беда — рассказать им нечего!

Харальд Резвый, почти на голову ниже однорукого, но такой же опасный и страшный, издевательски ухмылялся рядом. Он стоя покачивался от Многодневного хмеля, шумевшего в голове неумолкаемой музыкой. Как и остальные воины фиордов, что теперь и во сне не трезвели, торжествуя победу. Шатались сейчас вокруг, поодиноче и толпами снося бесконечную добычу на двор перед красным крыльцом, где оба конунга допрашивали пленного…

Подняв на меч город, объединенная дружина своих и чужих свеонов пировала без просыпу два дня и две ночи, радуясь победе и встрече, без меры отпивая и подъедая запасы из княжьих клетей и подвалов, без разбора сбивая запоры с закромов в богатых домах, знал Затень.