Впрочем, даже не видя, не встречая его, Сельга знала, чувствовала, что Ратень мысленно всегда рядом с ней. Следит за ней особым, внутренним зрением. Тревожится о ней и ждет.

Два раза она уходила подальше в лес, и волхв неизменно встречал ее на пути, словно по сговору. Там, в лесу, скрытые от лишних глаз глухой молчаливой чащей, они сбрасывали одежду и мысли, принадлежа только друг другу и никому больше. Точно, как без оглядки принадлежали друг другу Прад и Праба, первые мужчина и женщина в Яви, сотворенные Сварогом из огня и воды, скрепленных своим божественным потом…

Когда волхв снова и снова брал ее в глуши мохнатого леса, это было еще лучше и слаще, чем в первый раз. Ума впору лишиться от такой сладости! Может, уже лишилась? Таскается по кустам, как глупая девка, таится от родичей… На их языки-то ей наплевать, Кутрю жалко! Вот и жалеет, раскрывая ноги перед другим и лаская того до самозабвения! Чем не жалость? Бабья эта жалость, особая, ехидничала над собой Сельга, такая жалость, от которой сразу всем тошно…

Одна мать Мотря понимала, что происходит, видела Сельга. Но старая помалкивала, только щурилась хитро…

— Слушай, а может, приворожить его? — прервала ее путаные, невеселые мысли Окся.

— Кого? — не сразу поняла Сельга.

— Да Весеню же! А что, дело говорю… Сельга, миленькая, подруженька, ты же можешь, я знаю, ты все можешь… Наведи на него, постылого, ворожбу, чтоб хотел меня крепче! Чтоб ни на кого больше и взглянуть не мог… Вот наворожи — пусть только глянет в сторону, а у него уже и свищ на роже, или короста какая, или лишай вполщеки… Ну, миленькая…

— Зачем же он тебе-то такой — со свищом, с коростой, да еще с лишаем в придачу? — удивилась Сельга, слегка улыбнувшись.

— А мне сойдет! Мне он и такой сойдет, любой будет люб! Ну, сделаешь?

Сельга не отвечала. Думала. Вот как объяснить ей, что нельзя наводить на людей ворожбу, если не желаешь им настоящего зла, если сама не готова принять зло в ответ? Как убедить, что всякое колдовство к тебе же и возвращается, повиснет потом на шее, начнет тянуть вниз, к лютому Чернобогу в гости, у колдунов всегда так…

— А что, дело придумала… — все сильнее зажигалась Окся. — Пока он с твоим князем по лесам блукает, черных волхвов рыщет, мы ему — подарочек! Хочешь коросту, хочешь тебе — свищ. И поделом! И нечего во всякую дырку меж чужих ног соваться… А что?! И правильно!

Да, права косинка, будет князю подарочек… Все равно будет… Не сможет она, Сельга, между двумя…

— Сельга?!

— Что?

— Сделаешь, подруженька?

Ах, да… Задумчиво перебирая бусы на шее, Сельга все еще решала, как понятней объяснить косинке, что отчаяние, злая бабья обида толкают ее на нехорошее дело. Заведется, потом сама не обрадуется. С Чернобогом, не к ночи он будь помянут, только свяжись узлом, потом не развяжешься…

Но их перебили.

За стеной послышались громкие, возбужденные голоса. Дверь в избу распахнулась, и в проем ввалилась высокая мужская фигура. Сзади, было видно, поспешали еще мужики, держа в руках копотно горящие факелы.

Весеня! Вот легок на помине! Ну, как накликали, удивилась Сельга…

— Весеня?! Откуда ты?! — слабо охнула косинка, испугавшись его внезапного, под разговор, появления.