Парень был помят и потрепан, словно собаки его таскали. Еле стоял на ногах, пошатываясь от усталости. Кожаный панцирь висел на нем лоскутами, лоб и рука перемотаны окровавленными тряпицами.

Удивительно, но даже тогда у нее, ведуньи, еще не было никакого предчувствия беды, вспоминала потом Сельга. Только удивление, ничего больше, кроме удивления…

— Сельга! Сельга! Кутрю убили! — бухнул Весеня прямо с порога.

Сельга, сжавшись, окаменев разом, молча смотрела на него расширившимися глазами.

Рядом, под самым ухом, кто-то вдруг заохал и запричитал…

Окся?

— Даже не знаю, как тебе рассказать, Сельга… — мялся Весеня.

— Говори! — коротко приказала она.

Мужики, набившиеся в избу, смотрели на нее. Вот баба — камень! Окся уже обкудахталась рядом, как заполошная курица. А эта — слезинки не проронила, бровью не повела. Только враз осунулась, посерела лицом, заметили все. И руками словно все время шарила что-то возле себя…

От сутолоки и чужих голосов проснулись Любеня и Мотря. Старая, все поняв, сразу запричитала. А малый никак не мог понять, хныкал, капризничал со сна, теребил старуху, спрашивал: где же папка, когда же он придет, раз дядька Весеня уже прибежал из похода?

— Ну, так вот… Шли мы, значит, лесом. Долго шли…

— Ты дело говори! — перебила Сельга.

Она, слушая, прижала сына к себе, и тот успокоился, наконец, перестал хныкать. С любопытством поглядывал из-под ее рук круглыми глазенками-бусинками. Не понимал пока по малолетству, какая беда с ним случилась. Нет у него больше отца, не будет его рядом с подрастающим сыном…

— Ну, так вот… Шли, значит… Встретили князя Добружа с его людьми. Людей-то у него с собой мало было, куда только собрался — непонятно… Вот, думаем, где довелось встретиться! Думаем — вот удача нам, встретить подлого князя с малым числом людей. Обратно сказать, разве забыл кто обиды, что чинил Добруж нашему роду…

— Короче говори! — снова перебила Сельга.

— Ну вот, я и говорю короче… — не стал пререкаться Весеня. Расположившись на лавке, парень отдыхал, тяжело положив локти на стол и приваливаясь на них. Шел издалека, быстро шел, торопясь донести вести до родичей. Хоть и плохие вести, а рассказать надо.

— Ну вот… Как кинулись мы на них! А они — на нас! — Весеня надолго припал к поднесенному Мотрей корцу с пивом, начал жадно, часто глотать. Отвалившись, удовлетворенно перевел дух, громко рыгнул, устало размял ладонью лицо. — Ну вот… Двоих-то из его людей мы сразу стрелами положили, это да… Но остальные лютые оказались. Мы думали — они уставшие, а они — лютые… Крепко рубились, умело. Сам Добруж мечом махал, как косой косил. Быстрый он! Чувствую я, не по зубам кусок откусили, отходить надо, пока всех не выкосили. Мужики тоже начали оттягиваться к лесу, кто уцелел еще. Кутря, кричу, князь, назад давай! Кричу, кричу… Да где там! Он распалился уже — удержу нет! Вырвался далеко вперед, схватился с самим Добружем — как в кузне молотами загремели. Обратно сказать, Кутря тоже умелый в рубке… Ох, и секлись они! Все вокруг аж рты поразинули, засмотрелись… А потом Добруж извернулся так хитро, как-то снизу полоснул нашего князя клинком. Я, обратно сказать, даже не понял как… Упал Кутря…

Вспоминая, Весеня на мгновение прикрыл глаза. И сразу перед глазами — та лощина с густым орешником, где устроили они свою неудачную засаду. Громкое, запаленное дыхание, яростные вскрики секущихся, храп лошадей и лязг железа. Сутолока и неразбериха среди мечущихся людей, когда среди кустов и не поймешь, кто с кем схватился… Говорил он Кутре, ведь говорил же…

— Ну, мы опять вперед кинулись, князя своего выручать, — продолжил он, снова смочив горло пивом.