В этом содружестве Ванечка обрел двух близких друзей. Один из них — его одногодок, студент-биолог Андрей Житник (не Андрюша и не Андрюха, а только Андрей). Насмешливый, чуть циничный, немного похожий на Ника Захаржевского, Андрей был мастером экспромта, классным тамадой, автором своеобразных песен, которые сам же и исполнял, аккомпанируя себе на гитаре. Он владел только тремя аккордами, но так виртуозно, что бедности гармонии никто не замечал. В основном это были шуточные, юмористические песенки, ироничные полу пародии на Вертинского, Высоцкого, Окуджаву. Иногда встречалась и лирика, но лирика специальная, сугубо житниковская.

Одну из таких «лирических» песен, которую, по словам Андрея, он сочинил еще в восьмом классе, Ванечка любил особенно:

Мы опять напились, как последние (пауза) дяди,

Заливая тоску непонятно о чем,

А теперь не шуми, помолчи Бога ради,

Лучше так посидим, и тихонько споем.

Нас любили по пьянке, мы, кажется, тоже

У кого-то бывали в смертельном плену;

Жрали водку из горла и били по рожам,

Не просились на стройку и на целину.

А куда же нам мчаться, героям на смену,

Днепрогэсами путь преграждая воде?

Здесь романтика тоже — в облупленных стенах,

Да в бутылке пустой, да в осеннем дожде…

Мы еще посидим, и покурим немножко,

Пусть тихонько трамваи звенят за углом,

Нам тепло на парадной, на грязном окошке,

Между дверью входной и помойным ведром…

Так давай же, братишка, пошарь по карманам,

Да бутылки сдадим, да полтинник сшибем…

Да ведь с нашим здоровьем по «фаусту» на нос

Где-нибудь, как-нибудь мы всегда наскребем!

Отношения у Ванечки с Андреем были специфические, которые всякий не-клювист истолковывал сугубо превратно. Андрей едко и метко вышучивал каждое Ванечкино слово и жест, сочинял и рассказывал уморительные истории и якобы народные легенды, в которых Ванечка, под вымышленным, но очень прозрачным именем, неизменно фигурировал в самой дурацкой роли. Когда они садились перекинуться в картишки, Андрей говорил:

— Если я выиграю — дам тебе щелбана в нос.

— А если проиграешь?

— Тогда тебе Барон даст щелбана.

И Ванечка соглашался, причем его самолюбие, в целом чрезвычайно болезненное, не страдало нисколько. Шуточки Андрея никогда не касались тем, действительно серьезных для Ванечки — его текущей влюбленности, его литературных опытов. С последними он всегда обращался к Андрею и знал, что может рассчитывать на квалифицированную и серьезную оценку, дельный совет, доброе слово. Он знал, что если нужно, Андрей снимет с себя последнюю рубашку и с какой-нибудь очередной шуточкой запросто отдаст ее Ванечке.

Напротив, второй Ванечкин друг держался с ним на редкость почтительно, витиевато-вежливо, называя его исключительно на «вы» и по имени-отчеству или «господин Ларин». Впрочем, так он вел себя со всеми. Этого невысокого лысеющего брюнета лет тридцати с лицом оперного Мефистофеля и манерами офицера царской армии звали Эрик Вильгельмович Остен-Ферстен. Представлялся он так:

— Барон Остен-Ферстен. — Легкий и быстрый кивок. — Эротический техник.

Последнее имело два смысла. Во-первых, Барон работал в какой-то конторе возле Смольного, обслуживая множительный аппарат «Эра». Во-вторых, при всей своей плюгавости и своеобразном гардеробе — Барон одевался как одноименный персонаж известной драмы Горького «На дне» — он пользовался успехом у самых сногсшибательных женщин бальзаковского возраста, меняя их приблизительно раз в месяц. Должно быть, и впрямь эротический техник. Впрочем, об этой стороне своей жизни он среди друзей не распространялся, никогда не знакомил клювистов со своими дамами — и наоборот.