— Крайне редко. Вот когда-то очень давно их посещали многие — тогда еще Голос мог говорить.

— Голос?

— Это было то, что вы называете оракулом. Голос вещал, что должно случиться, а мы стояли молча и слушали. Голос правил, Голос предсказывал, а Рука делал то, что говорил Голос. Потом Голос стал неясным, и тогда Рука стал разъяснять, что собирался сказать Голос. Через какое-то время Голос совсем замолчал, и у нас остался один лишь Рука.

— Ты сказал, что обычно люди приходили, когда вещал Голос. Какая существовала связь между Голосом и Архивами?

— Место, где хранились Архивы, было, как это у вас принято называть, храмом. Такое место, где молятся. — Замолчав, Таззок обернулся к нему. — Каждому человеку иногда нужно побыть в тишине. Всем нужно молиться — остаться в тишине и говорить с самим собой, выразить свои желания, сказать самому себе, каким ему хочется стать. Кое-кто из наших людей верил в старых богов, кто-то нет, но только всем им было необходимо молиться.

Все, что говорил Таззок, отнюдь не было лишено здравого смысла. Древнейшие памятники письменности были обнаружены как раз в храмах, где велся учет уплаты десятин или жертвоприношений богам. Подобный порядок был принят в Уре Халдейском, в Вавилоне, в Ниневии, в Тире.

Выходит, что в мире, где жил Таззок, на смену Голосу пришел Рука? Переворот? Или же Голос просто изжил себя? Нечто подобное произошло в свое время в Древней Греции с Дельфийским Оракулом, и, возможно, случившееся можно считать явлением исторически закономерным.

— А как же эти ваши Архивы? Ты можешь сказать, например, события скольких лет они охватывают?

— О да! Конечно, не могу сказать, что знаком с ними от и до, но все-таки кое-что об их происхождении мне известно. Самые ранние таблички были глиняными — списки десятин, уплачиваемых храму. Некоторое время спустя, кроме привычных записей, на них стали появляться символы, указывающие, что тот или иной из плательщиков, не успевающий заплатить в срок, сделает это позже. Затем появились списки того, чем владеет храм; из некоторых можно было узнать, что и где хранится.

Потом появилась и первая жалоба от человека, которого, как ему самому казалось, обложили слишком большим налогом; он рассказывал о принадлежащей ему земле, о своем доме и имуществе, о том, какой налог он сможет реально заплатить. Слов становилось все больше. Наш язык развивался.

Архивы огромны. В них тысячи глиняных и высеченных на камне табличек. Еще множество полок занято тонкими деревянными дощечками, которые также использовались для письма — вместо глины, что было намного удобнее.

Когда-то давным-давно было назначено двенадцать человек, которые должны были заботиться об Архивах и беречь их. Среди этих двенадцати члены моей семьи являлись самыми главными. А потом они начали умирать один за другим или же были куда-то отосланы; наконец я остался совсем один. Вот и брожу среди своих Архивов, словно никому не нужная тень.

— А не пытался ли кто-то проникнуть в Запретную Крепость?

— А кому это надо? Все боятся. Идут только те, кто должен. Остальным даже подумать об этом страшно.

И тут Майк вдруг вспомнил о карте, перерисованной старым ковбоем. Ведь у него сохранилась эта копия. Есть ли на карте Запретная Крепость?

— А среди твоих Архивов, — осторожно поинтересовался Майк, — есть план того места?

— Конечно. Наши древние правители с большой точностью составляли планы. В Архиве есть полка, на которой хранятся только карты, планы каждого дома, каждой комнаты. Не отмечены на них только Врата Смерти.

— Чего-чего?

— Понимаешь, это же Запретная Крепость. Каждый знает, куда он должен идти, и ничего кроме этого.