Том чувствовал все большую неловкость. Диана почти не говорила с ним с тех пор, и он понимал почему. Но он не знал, как начать разговор об их недавней стычке, как уверить ее, что он не собирался прибегать к силе, принуждать ее к чему-то.

Он ведь вовсе не такой, как его брат.

— Прекрасная лошадь, — сказал он, щурясь от солнечных лучей, проникавших сквозь голые ветви деревьев у них над головами.

— Подходящая.

Он взглянул на нее, но она не смотрела в его сторону.

— У меня была лошадь, на которой я добрался сюда, — сказал он, памятуя, что впереди на небольшом расстоянии ехали егерь и его помощник. — Я не знаю, что случилось с ней, пока я лежал в лихорадке.

Она наконец встретилась с ним глазами, и он поразился уму, светившемуся в ее глазах.

— Может быть, какой-нибудь крестьянин нашел ее и оставил у себя до тех пор, пока не отыщется хозяин.

Он чуть улыбнулся, понимая, что она позаботилась о лошади. Едва ли она могла поместить ее в свою конюшню, ведь конюхи стали бы задавать неудобные вопросы.

— Разумная мысль. Может быть, я поищу ее после праздника.

Она только кивнула и снова стала смотреть вперед.

Солнце уже начало пригревать, так что Диана была без головного убора. Ее убранные назад волосы были перевязаны лентой, и светлые кудри слегка развевались на ветру. Его все время тянуло смотреть на нее, и чем больше он сопротивлялся, тем сильнее хотелось видеть ее чистый профиль, то, как она устремляла свой взгляд на далекие горы.

Тропа сделалась круче, порой путь преграждали валуны. Лошади замедлили шаг, и вскоре Том и Диана отстали на расстояние, на котором их нельзя было услышать.

— Леди Диана, — произнес он нарочито официально, чем немало удивил свою спутницу.

Она смотрела подозрительно.

— Нам надо ехать быстрее.

— Выслушайте меня. — Он пристально вглядывался в нее. — Утром я перешел границы дозволенного джентльмену. Я хочу, чтобы вы знали, что впредь подобное не повторится. Поверьте, я сожалею, что утратил самообладание. Подобная манера мне не свойственна.

Теперь она внимательно изучала его.

— А какая же свойственна? — удивилась она. — Как прикажете вас понимать?

— Что бы вы ни сделали со мной, вы не заслужили навязывания вам романтического поединка.

— Романтического? — с сарказмом произнесла она. — Не вижу ничего романтического в том, чтобы оказаться с заломленными за спину руками.

Он рассердился.

— С вами трудно обходиться, как с другими дамами, когда вы ведете себя по отношению ко мне совсем не как леди.

Она открыла рот, но он не дал ей говорить.

— Я ведь не оправдываю свое поведение тем, что вы засадили меня в подземелье. Поймите меня правильно — я все еще намерен соблазнить вас.

Она даже рот открыла от возмущения, но тут же взяла себя в руки.

— И когда я это сделаю, — продолжил он, — вы будете желать меня так же, как я желаю вас, — по своей воле, без принуждения. В моей постели вы найдете наслаждение, подобного которому никогда не знали.

Она прерывисто вдохнула, но больше ничто не свидетельствовало о том, что в ней идет борьба, что она старается усмирить свой норов.

— Вы, Баннастер, странный человек, — наконец тихо сказала она. — Вы берете то, что хотите, а потом извиняетесь. Вашу совесть не тревожат былые поступки?

Он скрипнул зубами.

— Я учился на них, как все мы учимся на наших ошибках.

— Или, может быть, не совесть, а кровь, текущая в ваших жилах, пугает вас?

Он сузил глаза.