Справа была небольшая комнатка, где пары и группки сидели за столиками, покрытыми скатертями в белую и черную клетку. Свечи торчали в пустых винных бутылках, излучая колеблющийся тусклый свет. Прямо перед нами, за ближайшим концом стойки, был открытый проход, сквозь который виднелась часть большой темной комнаты с рядами деревянных стульев, установленных перед небольшой эстрадой, залитой ярким светом прожекторов и софитов. Там что-то происходило. Над входом висел транспарант, провозглашавший эту комнату «зрительным залом» и — мелким шрифтом, конечно, — перечислявший имена гениев, которые принимали участие в сегодняшнем представлении.

Наварро нигде не было видно.

— Здесь немного жутковато, да? — тихо сказала Эллен.

— Угу.

Было что-то неприятное и липкое в этом подвале, нечто, вызывающее брезгливость и чувство, которое я не умел выразить словами: словно все здесь было слегка не в фокусе, краски не совсем естественные, формы и очертания предметов не вполне реальные. Словно что-то разлагалось здесь, и только запах не достигал моих ноздрей. Это помещение, казалось, было специально создано для шабаша, где посетители дышат чистейшей двуокисью углерода и пьют кровь летучих мышей из ликерных рюмочек.

Двое людей сидели за ближайшим к нам столиком в маленькой комнатке, но пили они, по-моему, коньяк и из нормальных стаканов. Они были достаточно близко, чтобы я мог расслышать их беседу. Парень читал что-то по бумажке, которую держал в руке, и, без всякого сомнения, они были завсегдатаями этого заведения.

Девица выглядела светской дамой, только с того света. Она, казалось, нарочно вытянула свое лицо внизу и укоротила сверху. Тугое платье обтягивало ее костлявое тело так, как будто она боялась рассыпаться на составные части своего скелета. Она поморгала чем-то, напоминавшем веки, в сторону своего визави и провозгласила:

— Это было прелестно, Томми! Прелестно!

— Да! Да! — вскричал тот, сверкая глазами. — Да! Теперь я это чувствую сам!

Сам он был далеко не красавец. Он носил усы такой длины, что они свисали на концах. К несчастью, слева они свисали на два дюйма ниже, так что казалось, будто один ус прилип к высокому стакану. Это несколько портило его потрясающий вид.

Девица продолжала:

— Это великолепная поэма! Все умирает и все такое. Прелестно! Это настоящая… настоящая…

— Я чувствую это! — восклицал он.

Мне внезапно захотелось, чтобы он поскорее перестал чувствовать.

— Я чувствую это! — вопил он, словно в трансе. — И достигну бессмертия, пусть даже на мгновение!

Мы с Эллен посмотрели друг на друга, но не сказали ни слова. Мне было здесь как-то не по себе. В подобных местах я почти физически ощущаю, как меня покидает присутствие духа.

И тут я увидел Наварро.

До сих пор он стоял в проходе в «зрительный зал» вне поля моего зрения. Но теперь он передвинулся ближе к выходу, стоя спиной ко мне, и я заметил, что он беседует с широкоплечим приземистым мужчиной с черными усами и короткой бородкой. Усы были густые и лохматые и изгибались вниз, сливаясь в одно целое с бородой. Он пристально глядел на Наварро, сдвинув на переносице густые брови, похожие на два черных скрученных обрывка веревки.

Я зажег сигарету в своем длинном мундштуке, убедился, что берет полностью прикрывает мои белые волосы, и взял Эллен за руку. Мы пошли налево, будто разглядывая рисунки.

Спина Наварро все еще была видна мне, когда Эллен внезапно дернула меня за руку.

— Что это может быть? — спросила она.