— А? — я обернулся, чтобы посмотреть на нее. Она стояла, уставившись на картину на стене. По всей вероятности, здесь было самое почетное место. Вокруг картины было много свободного места, тогда как другие рисунки почти налезали друг на друга. Картина изображала сваренное всмятку яйцо, столкнувшееся с осьминогом. Конечно, я могу и ошибаться. Все, что я знаю об искусстве, это то, что мне нравятся календари, которые висят в гаражах.

— По-моему, я знаю, что это такое, — сказала Эллен.

— Это собирательный образ: он изображает все, что ты захочешь, чтобы он изображал. Красота, видишь ли, должна ощущаться самим глазом зрителя. Как заноза, ты понимаешь меня?

— Нет, серьезно, мне кажется, что это солнце восходит над чем-то зеленым и липучим.

Я быстро взглянул на Наварро, который продолжал стоять в проходе, и обернулся к Эллен.

— Моя дорогая, ты должна пройти курс истинного восприятия искусства. Это, несомненно, портрет яичницы, которую снесла курица. Но только в четвертом измерении. Ты не замечаешь этого только потому, что твои глаза не находятся в четвертом измерении.

Она улыбнулась.

— Понятно! Теперь я чувствую это!

Неизвестно, в какие дебри искусства мы бы забрались, к каким головокружительным вершинам понимания истинной красоты воспарили бы, если бы я не заметил, что Наварро направляется прямо к нам. Бородач следовал за ним по пятам.

На секунду я подумал, что он нас обнаружил. Джо смотрел прямо на меня. Я стряхнул пепел с сигареты. Джо бросил на меня безразличный взгляд… Но в это мгновение бородач поравнялся с ним, и Джо повернулся к нему, что-то ему энергично втолковывая. Я наклонился к Эллен, когда они подошли ближе.

Они миновали нас, пройдя всего в одном-двух футах за нашими спинами, и уголком глаза я увидел, как они приблизились к левому концу стойки бара и исчезли из поля моего зрения.

Я последовал за ними. Эллен ни на шаг не отставала от меня. Оба мужчины скрылись за ярко размалеванной дверью, заляпанной черными и красными пятнами, посреди которых красовался огромный багровый глаз. Дверь как раз закрывалась, когда мы подошли к ней. Я оглянулся. Рядом с «глазастой дверью» в боковой стене был еще один вход в «зрительный зал». Отсюда я мог бы наблюдать за Наварро и другими интересующими меня субъектами, не опасаясь, что мы с Эллен попадемся им на глаза. Я не хотел совать нос в эту комнату, пока не разузнаю побольше о том, что здесь происходит.

Мы вошли в «зрительный зал», вручив женщине-билетерше три доллара за вход. Заняв места в задних рядах, я продолжал наблюдать за комнатой, которую мы только что покинули, изредка бросая взгляд на ярко освещенную сцену, где высокая, тощая, угловатая девица болтала что-то об уничтожении этих ужасных, ужасных машин, способствующих, по ее мнению, разжиганию войн между людьми. Человек пятьдесят сидели на стульях, переваривая эту галиматью.

«Глазастая дверь» в комнате с баром открылась, и из нее вышел человек. Я никогда не видел его прежде. Он был около шести футов ростом, фунтов на тридцать тяжелее нормального веса, аккуратно одетый и несший в руке небольшой чемоданчик, какие обычно носят врачи. Медицинский чемоданчик.

Роговые очки не очень уверенно сидели на его маленьком, но мясистом носу. Очевидно это был доктор, и я задумался над тем, что понадобилось доктору в той комнате за «глазастой дверью».

Когда дверь отворилась, пропуская доктора, я получил возможность бросить мимолетный взгляд внутрь комнаты, но это мне ничего нового не дало. Я заметил бородатого парня, который смотрел на что-то или на кого-то, скрытого от меня стеной. Пока нового ничего не произошло.

Долговязая девица на сцене закончила лекцию или что это там было, и некто в сером объявил, что Майк Кент прочтет свою новую поэму, только что сочиненную им во время исчерпывающего и глубокого доклада мисс Гилденвилл.