— Ее состояние значительно улучшилось.

— Она не узнает даже родного отца.

— Должно быть, у нее есть на то свои причины.

— И своего мужа.

— Она опознает мистера Винса. Но не как своего мужа. Она воспринимает его как безобидного эксцентричного человека, который посещает ее раз в месяц.

— Вы можете вылечить ее?

— Мы можем помочь ей. И мы уже, вне всякого сомнения, помогаем.

— Что, если кончатся деньги?

Эти слова заставили доктора Пиза мигнуть.

— Это возможно?

— Так как ее отец только что вышел из тюрьмы, ее муж отлучен от работы, а брат погиб, можете считать это вполне реальной возможностью.

— А что относительно ее матери?

— Ее мать не может позволить себе выкладывать семьдесят две тысячи в год.

— Конечно, мы будем держать Даниель столько, сколько сможем себе позволить. И если выяснится, что у нас больше нет такой возможности, мы постараемся, если будет на то ваше желание, чтобы она продолжала лечение в одном из лучших медицинских учреждений штата.

— Я не знаю, где имеются такие учреждения штата.

— В некоторых уход лучше, чем в других… как и всюду.

— Как долго штат сможет заботиться о ней?

— До тех пор, пока не станет ясно, что она больше не представляет опасности ни для себя, ни для окружающих.

— То есть, это может выясниться через неделю или дней через десять, не так ли?

— Мне бы хотелось, чтобы вы не ловили меня на слове, мистер Эдер.

Эдер встал.

— Пятнадцатого числа, как обычно, я или Винс прибудем сюда с деньгами.

Доктор Пиз тоже поднялся во весь рост, который, даже при его сутулости, составлял больше шести футов.

— Все до последнего цента служит к ее вящей пользе, мистер Эдер.

Несколько секунд Джек Эдер разглядывал немигающую физиономию Пиза, затем кивнул и сказал:

— Думаю, никто из нас не хотел бы растить своих дочерей, чтобы их по горло пичкали таблетками, не так ли?

Эдер ждал Мерримена Дорра в приемной санатория, которая напоминала холл очень дорогой загородной гостиницы. Откинувшись в глубоком удобном кресле, Эдер с горечью думал о своей дочери; он мечтал пропустить глоток виски и непрестанно размышлял об отрывочных буквах из записки Слоана: «П ДЭ О ВС ДВ». Но в голову ему не приходило ничего лучше первоначальной расшифровки: «Поговорить с Джеком Эдером в одиночку относительно Даниелы Винс».

Точно в восемь часов он вышел из парадных дверей санатория и увидел подкативший «Лендровер». Сев рядом с водителем, Эдер повернулся, чтобы взять что-то с заднего сидения, и Дорр спросил:

— Ну, как?

— Паршиво, — ответил Эдер, занимая прежнее положение; на этот раз он держал в руках черную тросточку.

— То есть, мы не остаемся на ночь?

— Нет, — сказал Эдер, вращая ручку тросточки справа налево. — Мы возвращаемся.

Не скрывая удивления, Дорр наблюдал, как Эдер свинтил ручку, снял серебряный колпачок, поднес к губам стеклянную емкость и сделал глоток. Когда в воздухе разнесся аромат виски, Эдер предложил тросточку Дорру, который отрицательно покачал головой.

— Только не когда я в воздухе.

— Отлично, — и Эдер сделал еще один глоток.

После того, как они миновали каменные въездные ворота в конце дорожки, Мерримен Дорр приостановил «Лендровер», оглядел дорогу в оба конца и спросил:

— Не хотите ли продать мне эту штуку?

— Тросточку?

— Тросточку.