– Нет, ничего, – настаиваю я, сознавая, что все тщетно – у нас что-то не клеится и, наверное, не склеится никогда. Я не могу отвести глаза от большого иссушенного картофельного поля за окном.

– Ну почему мы всегда ссоримся? – спрашивает Хьюберт.

– Понятия не имею. – Я разглаживаю пальцами свое платье из сетчатой ткани такой искусной выделки, что оно кажется прозрачным, хотя на самом деле это не так. – А это важно?

– Я устал, – признается он.

– Я тоже, – отвечаю я, выглядываю из машины и вижу, что мы проезжаем тот утиный пруд, где произошел несчастный случай, случай, сблизивший нас пережитым вместе ужасом. Другое дело, что мы никогда не говорим об этом.

Остаток пути мы проехали молча.

Мне хочется плакать от жалости к себе, но я не могу, ведь мы уже у церкви, вокруг – машины и люди, лакей открывает мне дверцу, и я выпархиваю наружу, само воплощение элегантности. Подходит Хьюберт, и наши глаза встречаются. И тогда мы делаем то, что делаем вот уже несколько месяцев, куда бы мы ни пошли и с кем бы ни встретились на людях, – мы притворяемся, что все просто прекрасно.

И когда мы идем к церкви, он держит одну руку в кармане, а другой обнимает меня за талию, и я не могу не отметить мысленно, как чудесно мы смотримся вместе, как мы подходим друг другу и как это мало значит теперь. Тут фоторепортеры замечают нас, и один кричит:

– Вот и счастливая парочка!

Они щелкают затворами как сумасшедшие, а мы стоим и улыбаемся, обнимая друг друга, и какой-то фоторепортер спрашивает:

– Хьюберт, вы не возражаете, если мы сфотографируем вашу жену одну? Без обид.

И все смеются и снова щелкают затворами, в то время как Хьюберт галантно отходит в сторону.

Я стою, заведя руки за спину, с высоко поднятой головой, улыбаясь, одна нога чуть выставлена вперед. Когда я смотрю в сторону входа, то вижу Хьюберта: руки у него в карманах, он сияет от гордости.

Д.У. прав, все дело в антураже.

И позже, на приеме, когда мы ступаем по мраморному полу, усыпанному розовыми лепестками, я вся поглощена Хьюбертом, а он весь поглощен мной, как бывало в прежние времена, когда только стало известно, что мы с ним встречаемся и, как решило общественное мнение, я была лишь его очередной подружкой. Он держит руку на моей спине, а моя рука ласкает его затылок, и люди смотрят на нас с завистью, и я спрашиваю себя, долго ли смогу это выносить. К счастью, почти тут же я нахожу Дайану, и это очень хороший предлог для нас с Хьюбертом разойтись, не вызывая пересудов.

Дайана болтает с Раймоном Элли – главой косметической компании «Элли». Раймон, которому по меньшей мере девяносто, сидит в инвалидном кресле, а Дайана курит «Мальборо ред», и ей, похоже, наплевать, что ей не стоило надевать розовое платье от Бентли, органзу, – наряд, который может выигрышно смотреться на плоскогрудой женщине, тогда как у Дайаны пышный силиконовый бюст. Она из тех, кто здорово смотрится на фотографиях, но, общаясь с ней, нельзя не заметить, что она неряха, и кажется, Раймону это нравится.

– Посмотри-ка на нашу девочку, – говорит мне Раймон о Дайане, обвивая мою шею рукой, – она стала совсем как настоящая леди.

Я смотрю на него, не понимая, шутит он или издевается, и с легким ужасом осознаю, что он совершенно искренен.

– Да, конечно, – соглашаюсь я, поскольку с людьми, для которых видимость – это главное, не поспоришь, даже если вы точно знаете, что перед вами полнейшее ничтожество.

– И ты наверняка понятия не имеешь, что я о ней знаю. Ведь вы подружки, правда?

– Лучшие подружки, – говорит Дайана, целуя меня в щеку.