Роджерс, замявшись, спросил:

— Можно вам задать личный вопрос, лейтенант?

— Почему бы нет?

— — А что, если мисс Дейли забеременеет от этих мерзавцев?

Хэнсон сперва задумался, а потом спокойно сказал:

— Это, конечно, между нами. Не для протокола. Но этого мы никогда не узнаем. — И добавил: — И она тоже. Похоже, когда наш хирург привез ее сюда вчера ночью, он созвал совет из лучших специалистов на высшем уровне. И было решено, что при подобных обстоятельствах, пока она все еще находится в полуобморочном состоянии, будет благоразумно сделать все, что можно, чтобы защитить ее настоящее и будущее — как физическое, так и умственное. В качестве терапевтической меры.

— Ну, конечно, — сказал Роджерс. Он решил сменить тему. — А что этим ребятам причитается по закону?

— Ну, вы меня приперли к стенке, — признался Хэнсон. — Во-первых, мальцы несовершеннолетние. Во-вторых, послушать их родителей, так у них у всех крылышки вместо лопаток. И все, что они сделали, включая и то, что всадили нож в вас, просто мальчишеские шалости. Кроме всего прочего, мисс Дейли, когда я последний раз разговаривал с ней сегодня днем, все еще настаивает на том, что не будет подписывать никакого заявления, не появится перед судом присяжных и даже не станет опознавать ребят.

— Из-за дурной славы?

— Из-за этого и из-за работы.

— У нее есть на то основания.

— И веские.

— И вы пришли снова, чтобы уговаривать ее?

— Н-нет, — сказал Хэнсон. — Во всяком случае, не за этим.

А что касается визита к вам, он чисто личный. Представляю, — с ехидцей продолжил он, — Адель и Герман тоже забегали вас проведать.

— Забегали? — устало переспросил Роджерс. — Каждый раз, как я поднимал глаза, то видел только ее. Догадываюсь, Бротц к ней присоединился, как только вернулся с дежурства.

Хэнсон ухмыльнулся:

— Они здорово вам благодарны. В данный момент вы можете смело выдвигать свою кандидатуру на любой пост — два голоса вам обеспечены. Потому что если бы не вы, то вместо того, чтобы торчать целый день тут, Адели пришлось бы стоять в зале какой-нибудь похоронной компании и принимать соболезнования, записывать пришедших проститься в траурную книгу и выслушивать родственничков, которые годами пили и ели за счет Бротца и теперь дудели бы ей в уши: «Говорили же мы тебе: не выходи замуж за полицейского». — Хэнсон посерьезнел. — А Герману осталось меньше двух месяцев до пенсии. Не знаю почему, но в важные моменты непременно что-нибудь да случается. — Тут его улыбка вернулась. — Конечно, он временами меня доводит до белого каления. Особенно когда что-нибудь утверждаешь. Он никогда полностью с тобой не соглашается. Только долбит свое: «Ну, я не знаю». Но мне будет не хватать их обоих. Просто смотрю на них, когда они вместе, и мне сразу становится лучше. Полагаю, можно даже сказать, что они поддерживают мою веру в людей.

— И каким же это образом?

Лейтенант Хэнсон задумался:

— Трудно объяснить. Но когда занят такой работой, как у меня, когда не остается времени на то, чтобы выходить в общество, а если остается, то не до частых визитов… Когда три четверти женщин, с которыми встречаешься, проститутки, женщины легкого поведения или замужние изменщицы, то бишь женщины деградировавшие или продающие себя тем или иным образом. И с мужчинами то же самое. Большинство из них — воры, наркоманы, сутенеры или сорящие деньгами альфонсы. Наступает время, что начинаешь думать, что весь мир прогнил и что неплохая идея, если на него кто-нибудь сбросит бомбу.