Нести заработанное в сберкассу разумным тоже не выглядело. Года так до 65-го снять более-менее крупные суммы с предреформенных вкладов было практически нереально. Примерно так же как получить выигрыш от облигаций госзайма, коих за двадцать лет напечатали столько, что не могли погасить их до самого развала Союза.

Вообще говоря, именно этот способ привлечь в экономику средства граждан («невозвращаемый» внутренний госзаём, фактически допналог) Николай полагал не просто неверным, а откровенно вредительским. И если в сороковые эта скрытая фискальная практика оправдывалась военной необходимостью, а после войны и в пятидесятых её компенсировали тиражными выигрышами, регулярным снижением цен и повышением уровня личных доходов, то к началу 60-х годов власти просто махнули рукой на проблему, про обязательства перед держателями облигаций тихонько «забыли» и даже розыгрыши по ним свернули практически полностью.

По факту, такой «добровольный-принудительный» вклад населения в экономику породил, в большей части, не рост «народно-хозяйственных показателей», а рост недоверия к «политике партии и правительства» и к государству в целом. Возможно, что на коротком отрезке истории таким недоверием можно было бы пренебречь, но если учесть перспективу, когда всё хорошее уходит на второй план, а всё отрицательное выпячивается, то даже такая «мелочь» может внезапно стать той соломинкой, что ломает хребет сверхдержаве...

Сегодня в кармане у Стрельникова лежало две с половиной тысячи. На холодильник и стиральную машину этого, в общем и целом, хватало. Ну, если конечно в местный горторг какую-нибудь новомодную «Ригу-55» не завезли или «ЗиЛ» последней модели. Но это, понятно, была бы уже фантастика, а не реальность советской глубинки пятидесятых.

Где в Вологде нынче продаётся быттехника, поведала тётя Зина:

— А на Калинина в «Электротоварах». Их только в апреле открыли...

Сказать, что Николай удивился, значит, ничего не сказать.

Он хорошо помнил этот знаковый для города магазин по будущим временам, но был уверен, что тот построен гораздо позже, при Брежневе. Однако не верить собственной тёте бывший военный не мог, поэтому за покупками отправился сперва на автобусе до вокзала, а дальше пешком по старой Желвунцовской и будущей Зосимовской улице, переименованной в советские времена сначала в Лассаля, а после в Калинина.

До адреса, где должен стоять магазин, от вокзала было примерно полкилометра. После парочки примыкающих к площади новых каменных зданий по обеим сторонам улицы тянулись ряды деревянных домишек разной степени ветхости. Никаких «Электротоваров», отлично знакомых Стрельникову по восьмидесятым, там и близко не наблюдалось. В конечной точке маршрута темнела лишь деревянная двухэтажка рабочей столовой ОРСа железной дороги, а рядом за длинным забором пряталась аналогичная развалюха с огромными белыми цифрами «91» на фасаде.

Почесав недоумённо в затылке, Николай прошёл чуть подальше, до перекрёстка с Ветошкина. Хотя, если верить табличке на угловом доме, Ветошкина нынче именовалась Железнодорожной.

«Там дальше КОР», — подсказала память прежнего Стрельникова, «молодого».

А вот про угловую четырёхэтажку она ничего подсказать не могла. Новое здание с эркерами, балконами и продовольственным магазином внизу появилось здесь, пока «хозяин» тянул армейскую лямку.

КОРом же горожане называли ДК железнодорожников — довольно помпезное здание, сооружённое, к слову, тоже из дерева и носившее раньше название «Клуб 10-летия Октябрьской революции» (отсюда, кстати, и КОР).