Чтобы отправить в нокаут обоих урок, хватило шести ударов. Два прямых и по два добивающих, чтобы уж наверняка. Лишь после этого Николай Иванович обратил внимание на сжавшуюся в другом углу тамбура женщину.

Немолодая, лет сорока, с наполненным ужасом взглядом, в разорванном белом платье в горошек, одной рукой она безуспешно пыталась стянуть разорванную под грудью материю, второй прикрывала рот, будто боясь закричать и забиться в истерике. Под ногами валялось пальто и распотрошённая бандитами сумка.

— Не стойте столбом! — рявкнул на неё Николай Иванович. — Бегите, зовите на помощь! Проводников, милицию, начальника поезда, кого угодно, только быстрее. А я пока этих гавриков спеленаю.

Женщина вышла из ступора, неловко подхватила сначала пальто, потом сумку, бочком вдоль стены протиснулась мимо распростёршихся на полу бандюганов и бросилась через переходную площадку в соседний вагон.

«Сбежит?» — мелькнула внезапная мысль и тут же ушла, как будто её и не было.

Словно её отверг не сам Петражицкий, а кто-то другой, сидящий внутри, но не способный что-то сказать или сделать. «Она советский человек, она не может сбежать» — послышалось Николаю Ивановичу.

«Какой интересный сон, — снова обвёл он глазами вагонный тамбур и лежащих в отключке грабителей. — Или это всё же не сон?..»

Новая мысль оказалась настолько странной, что Николай Иванович машинально ощупал себя и даже слегка ущипнул.

Он был одет… в военную форму. Но не такую, к какой привык, а какую-то «старомодную». Похожую на недавно введённую в Российских вооружённых силах парадку, но всё же другую. Стойка-воротничок покороче, пуговицы поменьше, ткань попроще… Хотя медаль на месте. И нагрудные знаки. Всё, как после Афгана. За исключением парадного кителя. В те годы таких не шили.

«Одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмой», — неожиданно всплыло из памяти.

Память была не его.

«А чья?»

Николай Иванович размышлял и одновременно вязал уркаганов. Стягивал им за спиной «ласты» их же ремнями. Брезентовыми, вытянутыми из штанов. В тусклом свете единственной в тамбуре лампочки цвета почти не угадывались, но одежда на урках была какая-то… выцветшая, будто застиранная и сильно потёртая. В восьмидесятых такую, как правило, даже бичи не носили. А вот в пятидесятых…

«Неужели и вправду?! Как в той заметке в газете?» — Николай Иванович вскинул левую руку и посмотрел на часы. Ремешок кожаный. Циферблат чёрный. Марка «Победа». Время… Четыре пятнадцать… Если верить тому, что когда-то было написано в детском фотоальбоме (родители сделали запись специально, как напоминание самим себе), он родился как раз в это время — в четыре пятнадцать утра… 15 ноября 1958-го. И это не может быть простым совпадением. Просто не может, и всё. А чтобы понять, почему… надо, наверно, принять своим разумом то, что с силой стучится в сознание. Принять в себя память и душу того, чьё тело он… За́нял?.. Нет, не так. Не занял, а заменил. Заставил родиться заново. Когда умер там, в будущем, в 2025-м…

И едва он решился, тот тоненький ручеёк информации, что с огромным трудом проникал сквозь могучие стены, выставленные собственным мозгом на пути «чужака», вдруг превратился в мощный поток, цунами из образов, мыслей, эмоций, вливающий в душу и разум то, что им не хватало, что требовалось им сейчас больше всего…

Пока шло слияние памяти и упорядочивались нейронные связи, окружающий мир для Николая Ивановича словно исчез. И пускай мозг всё равно обрабатывал приходящие снаружи сигналы и поддерживал жизненные процессы внутри, сознание на то и другое не реагировало.