Старший сержант аккуратно слез с полки, натянул сапоги, накинул на плечи китель и двинулся в дальний конец вагона. Помимо обычной физиологии ему ещё дико хотелось курить, но дымить у купе, где проводники, было как-то неловко.

Окно в коридорчике у туалета кто-то уже опустил. Отлично!

Николай достал папиросу, спички, уселся на подоконный ящик...

Поезд шёл ходко. Из проёма между стеклом и притвором тянуло чадом сгоревшей солярки, громко стучали колёса, в лунном свете блестели рельсы двухпутки, мелькали путевые столбы и теряющиеся в ночи силуэты деревьев. С громким протяжным гудком и сиянием проже́кторов-фар прогромыхал по соседней ветке встречный товарный...

Судя по времени, Ярославль и Данилов уже проехали, до Грязовца оставалось сорок минут, а там ещё час и Вологда.

Три года Николай не был дома. Тётя Зина писала: там многое изменилось. Надо бы посмотреть, проверить, прочувствовать... На работу устроиться. А летом, наверно, в стройтехникум... Или сразу же в политех попытаться? А может, вообще в Ленинград, в инженерно-строительный, чем чёрт не шутит?.. Эх! Планы-планы, мечты-мечты...

Из-за тамбурной стенки послышался шум. Словно там что-то упало, а потом кто-то вскрикнул... кажется, женщина.

Николай выбросил недокуренную папироску в окно, отворил дверь и подслеповато прищурился:

— Что случилось? Чего шумим?

Левая лампочка в тамбуре не горела, а правая светила настолько тускло, что старший сержант не сразу сообразил, что тут, собственно, происходит. Он просто увидел две грузные тени, возящиеся в дальнем углу с чем-то светлым... в крупный горошек...

— Вали отсюда, козёл, — прошипела одна из теней.

— А ну, прекратили! Немедленно! — Николай, наконец, разглядел всё, что нужно, и шагнул в темноту.

На пальцах бандита-насильника сверкнул кастет. Николай шустро шатнулся в сторону, пропустил кулак мимо себя и врезал в ответку. Урка брякнулся на пол. В узком вагонном тамбуре демонстрировать какие-то хитрые связки из арсенала бойцов-рукопашников было бессмысленно. Всё решал «примитивный» бокс. Кто быстрее, у кого лучше поставлен удар, тот и выиграл.

Чего не учёл сержант, так это того, что подонки по правилам не играют. Когда он приголубил в челюсть второго оторвавшегося от жертвы грабителя, тот, шлёпнувшись на пятую точку, неожиданно заскулил:

— Всё-всё, начальник, сдаёмся! Не бей! Не надо, мы пошутили...

Николай презрительно сплюнул и, ухватив за шкирку сперва одного, а затем и второго, вздёрнул обоих на ноги. Жалких, грязных, побитых...

— На! — резко выдохнул левый, и в ту же секунду левую половину груди пронзила острая боль.

Николай удивлённо скосил глаза и внезапно почувствовал, как потолок и стены уходят куда-то вверх, а в том месте, где сердце, становится мокро и горячо. Последним, что он услышал перед тем, как сознание милосердно погасло, стали сдавленные женские всхлипы и злобное шипенье над головой:

— Добей его, с-суку...

* * *

Первое, что увидел Николай Иванович, когда очнулся — это блеснувший в потёмках нож.

— Добей его, с-суку! — прорычали откуда-то сверху.

Тело действовало на автомате. Прямо как в молодости. Отреагировало на угрозу броском к стене, с уводом плеча. Лезвие проскользило мимо, даже не поцарапав.

«Вагон. Тамбур. Нерабочая сторона. Крышка подножки. Тут должен быть ящик для съёмного сборника. И инвентарь», — пронеслось в голове за доли секунды.

Ящика в углу не нашлось, зато под руку попало жестяное ведро. В то же мгновение оно полетело в изготовившегося для очередного удара бандита. А ещё через миг Петражицкий был уже на ногах. В узком и тесном тамбуре демонстрировать какие-то хитрые связки из арсенала бойцов-рукопашников он смысла не видел. Всё решал «примитивный» бокс.