— Вы об одном не сказали, — заметила Рената, когда он замолчал. — О своей работе в полиции. Вам она нравилась?

— Продолжает нравиться, — Попельский улыбнулся. — С недавних пор я выполняю квазиполицейскую работу. И это почувствовали даже мой нос и спина.

— Простите, — Рената покраснела. — Мне не следовало об этом говорить. Все это из-за меня…

Попельский осознал, что никогда не добьется ее благосклонности, если он постоянно будет вызывать у нее чувство вины. Обругал себя мысленно за глупые слова и лихорадочно думал, как все это превратить в шутку. К сожалению, он не мог вспомнить ни одного анекдота, bon mot или каламбура.

— Я не могу повлиять на ваше будущее, — вырвалось вдруг у Попельского, — и вы тоже бессильны соперничать с собственной и моей судьбой. Все беспомощны перед лицом фатума, который всегда сильнее нас. Однако я терпеливо буду ждать, пока вы взглянете на меня, — он обошел вокруг стола и поклонился ей, протянув руку.

— Потанцуем, — улыбнулась она задумчиво. — И тогда я пойду!

Следующим танцем был фокстрот, который Попельский ненавидел. Он ежесекундно ошибался, забавно отклонялся назад, засмотревшись в разрисованную фресками потолок, и даже не взглянул на свою партнершу, чтобы не увидеть, ненароком, насмешки в ее глазах. Когда музыка умолкла, он облегченно вздохнул, провел Ренату к столику и кивнул официанту, чтобы тот принес счет.

Вышли молча. Бывшее застенчивость словно растаяла в свежем воздухе. Тишина больше не казалась неудобной, она напоминала легкую задумчивость друзей, когда каждый думает о своих делах, спокойно оглядываясь вокруг.

Так и Попельский рассматривал сейчас замечательные дома на Сикстуской, а Рената смотрела под ноги, чтобы не зацепиться туфельками на неровном тротуаре.

Остановились перед домом на Линде.

Попельский снова наклонился над узкой Ренатиной ладонью. Приник губами к гладкой коже и мелким косточкам ее руки.

— Спасибо вам за приятный вечер, — молодая женщина улыбнулась и заговорила очень тихо, робко поглядывая на темные окна дома. — Мне удалось отдохнуть от моих ежедневных хлопот. От подруги по комнате, девушки непредсказуемой и немного эгоистичной, от моей хозяйки, которая все время бегает в костел, а нас упрекает зажженным светом… А вы хоть немного отвлеклись этим вечером от проблем?

— Я мечтаю о том, — проговорил он четко, пристально глядя ей в глаза, — чтобы благодаря вам таких вечеров у меня было больше. Все ваши неурядицы стали моими. Я здесь для того, чтобы их преодолеть!

— Вы песчинка, которой играет ветер моей судьбы, — несколько мелодраматично ответила Рената и, встав на цыпочки и опершись рукой ему на плечо, поцеловала Попельского в щеку.

Попельский стоял и смотрел, как она заходит в дом. Не мог понять, щека у него пылает от недавних ударов или от поцелуя девушки, не был уверен, что музыка, которую слышит, это не бред слегка опьяневшего разума, или, может, это все львовские ангелы поют «Magnificat»?

X

Когда Эдвард Попельский вернулся домой, ему продолжало слышаться ангельское пение. Он поздоровался с печальной и молчаливой Леокадией, поцеловав ее в щеку, смокинг и бабочку сменил на домашнюю куртку и шейный платок, а потом с сигаретой в зубах сел у письменного стола. Снова открыл заметки, словари и даже немецкую книжку про магические квадраты, одолженную перед встречей с Грабовским на кафедре классической филологии, которую Эдвард с недавних пор предпочитал обходить десятой дорогой.