Попельский постучал в дверь спальни Леокадии. Тишина. Нажал на ручку, но та не поддалась. Двери были заперты. Вернулся в свой кабинет и сел около стола. Смотрел на одну из страниц развернутой книги. На ней была изображена гравюра Дюрера с магическим квадратом. Под ней была подпись «Меланхолия».

XI

На следующее утро в шесть часов служанка Попельского, Ганна Пулторанос, начала напевать псалмы. Это был ежедневный ритуал, который Леокадия насилу терпела, а ее кузен, наоборот, безоговорочно воспринимал как одно из важных свидетельств неизменности окружающего мира. Эдвард часто слышал их сквозь сон и таким образом выучил наизусть все изысканные сравнения в адрес Богородицы. Кроме того, он был убежден, что мелодичное напевание Ганны хорошо влияет на его сон.

Этим утром предположение Попельского подтвердилось. Ганна неожиданно прекратила петь, и Эдвард немедленно проснулся. Он открыл глаза и прислушался. Где-то далеко, со стороны входной двери, доносился чей-то тихий голос, узнать который мешало разгневанное ворчание и сопение Ганны. «Видимо, какой-то бродяга», — подумал Попельский, поворачиваясь на другой бок. Но дискуссия у дверей началась задолго, с нищим Ганна расправилась бы как обычно — коротко и решительно. Тем временем служанка повышала голос и резко объясняла что-то непрошеному бродяге. Попельский уловил несколько раз повторенную фразу: «Хозяин спит». Встал с кровати и открыл дверь своего кабинета.

— Пожалуйста, разбудите его, — донесся голос.

— Он всегда спит до полудня, — рассерженно прошипела Ганна.

— Уверяю вас, что услышав, что это я, он немедленно проснется, вот видите, он уже не спит.

В дверях стояла Рената Шперлинг и смотрела на Попельского с легкой улыбкой. У ее ног стоял большой фанерный чемоданчик.

— Да, — тихо отозвался Попельский. — Я приму эту пани. Пожалуйста, Ганна, проведите ее в гостиную, принесите кофе, а я сейчас приду. И ради Бога, — он немного повысил голос, — Ганна, не орите так, потому что весь дом проснется!

Сердитый сам на себя за то, что так строго отчитал верную служанку, Попельский скинул ночную сорочку и повязку для глаз, которая, видимо, так рассмешила Ренату. Надел майку и домашние штаны, а сверху одел длинную домашнюю куртку, перепоясался ремнем и направился в гостиную. На его любимом месте возле часов сидела Рената. От ее веселья не осталось и следа.

— Что случилось? — Эдвард сел в кресле напротив и начал тщетно искать сигареты.

— Пани Зиморович выкинула меня вон из квартиры, — в глазах девушки блеснули слезы. — Сказала, что я привожу к себе мужчин…

— Она видела меня вчера вечером возле дома?

— Да.

— И стала обвинять вас в том, что вы меня поцеловали, да?

— Да, — Рената потупилась. — Сказала, что я последняя развратница, которая живет за деньги богатых бандитов…

— Это я бандит? — Попельский улыбнулся, принимая от Ганны поднос с кофейником и чашечками.

— Хуже, — прошептала Рената. — Она решила, что вы мой опекун и используете меня…

— То есть сутенер, — досказал Попельский.

Рената замолчала и сидела, не поднимая глаз. Была без макияжа, но кожу все равно имела гладкую и светлую, словно фарфор. Не обула туфельки на высоких каблуках, благодаря которым ноги кажутся стройнее, но ноги тем не менее были безупречными. На ней была простое скромное платьице, но Попельский чувствовал себя так, словно перед ним сидела царица гарема в подвязках и кружевном белье.