Попельский сидел неподвижно. Хотел погладить Ренатину ладонь, но испугался, что она может воспринять этот жест за нескромный.

Однако его спутница вскоре успокоилась. Грустно взглянула на Эдварда.

— Простите, пан профессор, мне столько пришлось пережить, я такая разбитая!

Извозчик был настолько ошеломлен званием, которым его пассажирка одарила своего спутника, что слишком поздно повернул на Яновскую и зацепил дышлом за фонарный столб, едва не опрокинув экипаж. Он никогда бы не сказал, что этот коренастый лысый сутенер со сломанным носом похож на профессора!

— Ничего, я вас понимаю, — отозвался мужчина прокуренным басом. — Но я бы солгал, сказав, что ваши подозрения вызывают у меня какую-то боль или презрение… Однако вернемся ad rem. У балетмейстера не перепугайтесь… Чего? Что же, сейчас я вам скажу, потому что мы уже приехали. Ну, это здесь, пан извозчик! Остановитесь!

Поскольку возница ужасно хотел узнать, что могло перепугать его пассажирку, он остановился очень неохотно. Экипаж стоял на углу Яновской и Клепаровской у кабака, о котором весь Львов пел песенки.

Попельский рассчитался, схватил чемодан, протянул руку Ренате и провел ее к дому, где на третьем этаже находилось помещение Юлиуша Шанявского.

Между этажами Попельский остановился. Хотел рассказать Ренате правду о назначении квартиры именно сейчас, прошептать ей это на ухо в темноте и вблизи, чтобы хоть на мгновение почувствовать тепло ее тела, ее дыхание на своих губах. Чувствовал себя, словно сатир, который украдкой касается гладкой женской кожи или тростью поднимает подол девичьих платьев.

— Пан Шанявский, — шептал он, наслаждаясь ее близостью, — в этой квартире устраивает себе свидания. Она и служит ему исключительно для этого. Поэтому прошу вас не пугаться, если случайно увидите не совсем одетого мужчину!

— Благодарю за предостережение, — Рената стиснула зубы. — Как-то придется это стерпеть.

Попельский не мог продолжать стоять так близко от Ренаты, чтобы не вызвать у нее подозрения, будто он собирается воплотить свои низменные планы, как это было в кафе Гутмана. Остановился перед дверью и выстукал на них «Марш Радецкого».

Балетмейстер открыл дверь не сразу. Был одет в белый пикейный халат с большим треугольным вырезом, который обнажал его торс почти до пупка. На шее позвякивали три золотых медальона.

— Слуга покорный, пан комиссар, — отозвался Шанявский, поклонился до пояса, меланхолически улыбнулся и пошел вглубь квартиры. Из одной комнаты долетал громкий храп и запах духов. Балетмейстер собирался исчезнуть среди этих ароматов, но Попельский остановил его.

— У меня исключительная ситуация, маэстро, — сказал он. — Эта пани поживет несколько дней в маленькой комнате с окнами на улицу. И пожалуйста, не подвергайте ее на встрече с наклюкавшимися мужчинами!

— Servus tuus, domine Eduarde, — Шанявский склонился почти до земли, а его медальоны тихонько звякнули. — Пани будет тут безопасно, как у мамы! А что случилось с вашим благородным лицом, пан комиссар?

— Не понравилось кому-то.

— О, мне хорошо известно эта позорное отсутствие вкуса, — Шанявский коснулся ямки на своей голове.

Попельский поднял шляпу, но этому жесту было далеко до изысканности, которой его только что одарил маэстро. Двинулся вперед, вошел в упомянутую комнату, поставил чемоданчик на пол и пригласил Ренату внутрь. Девушка оказалась в узком помещении, меблированном лишь кроватью, столиком и ширмой. Рената села, опершись локтями на колени и закрыв лицо ладонями.