Никогда до сих пор он не испытал ничего похожего.

XIII

Проснулся возле кровати на шершавом коврике. Кто-то прикрыл его коцем. Посмотрел на часы. Был полдень. Значит, он проспал около пяти часов. Попельский порывисто встал, сбрасывая коц на пол. Ренаты в комнате не было. Эдвард сорвал скомканную постель с кровати и испуганно взглянул на простыню. Облегченно вздохнул. Она оказалась чистой. Во время приступа кишки и почки не вытолкнули своего содержимого. Не в этот раз.

Болезнь обычно вызывала у него видения. В отличие от опорожнения, видение было и сегодня. Заснув после приступа, он видел себя самого, сидящего на стуле в комнате, заполненной таблицами с математическими формулами. Сквозняк шевелил портьерой на двери. Она хлопала все быстрее, наконец сорвалась и вспорхнула, словно летучий ковер из персидских сказок. Раздался грохот. В дверях стояла высокая мужская фигура в котелке. Это был он сам. В своем эпилептическом видении Попельский на стуле смотрел на Попельского у дверей. Впервые он столкнулся с раздвоением личности. Когда-то Эдвард читал о состоянии раздвоения как симптоме тяжелого психического заболевания.

Но эти сонные грезы встревожили его лишь на мгновение. Сейчас мысли были заняты другим. Попельский молниеносно собрался. Не хотел, чтобы Рената видела его неодетым. Состояние подъема и эротического наслаждения обусловливают снисходительное отношение к различным телесным изъянам, но когда экстатические ощущения проходят, недостатки видятся во всем.

Попельский не хотел замечать в Ренатиних глазах разочарование его немолодой кожей, морщинами, складками и жиром, который неравномерно отложился в разных местах. Боялся, что она будет огорчена. Представил себе, каким отвращением и страхом пронзило ее, когда в момент наивысшего наслаждения его сотряс эпилептический спазм, вызванный мигающим светом и не преодоленный вовремя таблетками, которые он забыл принять, озабоченный неожиданными утренними событиями. Завязывая узел галстука, он услышал в прихожей тихие, легкие шаги, которые приближались. Через несколько секунд в дверь робко постучали.

— Заходи! — крикнул Попельский и радостно улыбнулся.

В приоткрытых дверях появилась голова молодого мужчины с пейсами над ушами и в ермолке.

— Я очень извиняюсь, — отозвался молодой еврей, — но я услышал, что вы больше не спите…

— Где дама, которая была здесь со мной? — перебил его Попельский.

— Не знаю, я еще спал, — юноша потупился. — Было очень рано… У меня тут для вас ключи и еще одна вещь…

— Маэстро дома?

— Юлиуш… То есть… пан Шанявский пошел на репетицию… И я тоже иду… Поэтому… Мне нужно вам кое-что сказать…

Попельский тяжело сел на постели.

Юноша начал что-то говорить, но его высокий голос не долетал до ушей детектива. Он слышал только скрип кровати, стоны и вздохи Ренаты, которые неожиданно превратились в вскрик, полный отвращения и испуга. Попельский видел не молодого еврея, а закрытые глаза девушки, которые открываются и с отвращением видят, что любовник деревенеет, выплевывает пену и вздрагивает под ней, извергая из себя зловонные газы. Рената убегает, а сам он барахтается на кровати, будто чучело, которое терзает болезнь, которую в древности называли «священной». И вдруг успокоился. В голове зазвучал ласковый Ренатин голос. «Ты не противен мне, — говорила она. — Я же прикрыла тебя одеялом, чтобы ты не замерз, а потом вышла позавтракать, потому что была голодна». Парень продолжал что-то говорить, протягивая листочек с какими-то непонятными заметками и заглушая голос девушки.