— Она — мое алиби, — сказал Буйко. — Ты же не упрячешь свою возлюбленную в тюрьму за соучастие?

Наступила тишина. Триумфальные трубы умолкли.

VII

Попельский поднялся и посмотрел Ренате прямо в глаза. Ему стало интересно, что увидит в них: расстройство, беспокойство, а может, обольстительное притворство, притворную притягательность. Но в них ничего не было, только слезы. Рената потупилась.

Снова сел на стул. Весь вспотел, но не из-за жары или резких движений, которые выполнял недавно, когда таскал Буйко по полу и обыскивал его квартиру. Пот после физических усилий или высокой температуры теплый, а его заливала холодная волна. Попельского словно сковало льдом.

— Что вы имеете в виду, Буйко, — спросил он, поворачиваясь боком к Ренате, — говоря об алиби и соучастии? Соучастие в чем, пан?

Буйко широко улыбнулся. Кожа на его лице и голове натянулась и порозовела вокруг пятна на лысине.

— Я не убивал этих женщин, а просто предсказал их смерть. Она закодирована в магических квадратах, которые вы, видимо, расшифровали, потому как иначе попали бы ко мне? Вы математик! Кому же еще было бы известно что-либо про когерентные функции? Но… вернемся к делу. Если я предсказал смерть этих женщин, то разве не мог предугадать, что меня заподозрят в убийстве? Поэтому я позаботился об алиби, которое мне обеспечивает панна Шперлинг. Если бы вы хотели это опровергнуть, пришлось бы доказать, что панна Шперлинг лжет. А если вы это докажете, ее обвинят в соучастии. Вы же не хотите, чтобы панну Шперлинг таскали по судам. Простые логические выводы, не так ли, mon cher? Кроме того, вы не допустите, чтобы вашу любовницу in publico провозгласили барышней легкого поведения, которая прячется на шкафу, опасаясь, что ее заметят?

— О чем это он? — Попельский даже не взглянул на женщину, которая продолжала стоять в дверях. — Какое же это алиби, панна Шперлинг?

— Я все время была вместе с Леоном Буйко, — четко пролепетала Рената, вперив взгляд в пол, — весь день 10 апреля и в ночь с 10 на 11 апреля, а также день и ночь с 30 апреля на 1 мая.

Это были даты совершения обоих преступлений. Попельский чувствовал, что его челюсти и до сих пор как будто скованы льдом. Дрожал от холодного пота. Руки дрожали, а каблуки туфель выстукивали бешеный ритм на досках пола. Он понимал, что через мгновение Буйко позлорадствует над его гневом. Будет насмехаться над ним мысленно. Будет смеяться над ревнивым и преданным любовником, которому он, Буйко, наставил рога.

Попельскому пришла в голову единственная возможность достойно выйти из этой ситуации. Существовал простой, радикальный и ужасный метод, чтобы доказать Ренате, кто здесь настоящий победитель. Способ продемонстрировать животное превосходство одного самца над другим. Достаточно обозначить свою территорию мочой и забрызгать ею соперника. Подошел к Буйко, нацелился в него из браунинга и заглянул глубоко в глаза.

— На пол!

Когда математик сел на пол и тяжело скрестил по-турецки толстые ноги, Попельский стал на стуле над соперником и расстегнул ширинку.

— Смотри, что я с ним сейчас сделаю, — обратился к Ренате. — Это мой раб, мой пес!

Но ничего он не сделал. Ему стало плохо. Посапывая, как астматик, Попельский медленно слез со стула и сел на него. Буйко хохотал, Рената Шперлинг смотрела на Попельского. Долго, серьезно и безжалостно.