Некоторое время Паштет молчал, опустив голову и разглядывая свои тяжелые кулаки. Молчание это было очень тягостным для Бурого, поскольку кончиться оно могло чем угодно: от отмены последнего распоряжения Паштета до очередного нокаутирующего удара включительно. Резать правду-матку легко и приятно, когда это ничем тебе не угрожает; в данном же случае угроза была, и притом нешуточная. Но и промолчать Бурый не мог: похоже, Паштет совсем сбесился, закусил удила и очертя голову несется навстречу пожизненному сроку. Сам несется и Бурого за собой тащит, баран. Вот как тут промолчишь?

Потом Паштет вздохнул и поднял голову.

— Риск есть, — просто, без тени рисовки, признал он. — Большой риск, не спорю. И больше всех рискуешь ты, Бурый, потому что ты в доле. В доле, понял? Если бы я собирался использовать тебя втемную, как пешку, которую отдают за слона, я бы сделал это по-другому — так, что ты бы ни о чем не догадался, пока не стало бы поздно. Ты, братишка, пойми простую вещь: что бы ты сейчас ни говорил, отступать уже некуда. Ты столько знаешь, что у тебя теперь только две дороги: либо со мной, либо на два метра под землю. И не думай, пожалуйста, что это моя прихоть. У тебя же это на морде написано: рехнулся, мол, Паштет, крыша у него поехала, вот и чудит почем зря... Только ты еще не все знаешь, браток.

— Ну, и чего я, по-твоему, не знаю? — угрюмо спросил Бурый, уверенный, что его сейчас опять начнут загружать сказками про математику, уравнения и компьютерные технологии.

Однако Паштет не стал говорить про математику.

— Сегодня утром мне позвонил Вадик, — сказал он, вынимая из кармана сигареты и принимаясь рассеянно, будто в нерешительности, вертеть пачку в руках.

— Это который?

— Который на Ленинградке телок пасет.

— А, этот сказочник! Ну, и что он еще тебе наплел?

Паштет, будто проснувшись, огляделся по сторонам и решительно спрятал сигареты в карман.

— Балалайку помнишь? — спросил он. — Ну, эту кобылу, которая математика обслуживала. Так вот, я Вадику велел за ней приглядывать — так, на всякий случай. Он и приглядывал. Говорит, глаз с нее не спускал. А вчера вечером она пропала.

— То есть как это — пропала? — удивился Бурый. — Если он с нее глаз не спускал...

— Да вот так, пропала. Этот кабан, видишь ли, отлучился на минутку — хот-дог купить, что ли. Ну, ты же его знаешь. Он ведь, если полчаса подряд ничего не жует, больной делается. Ни о чем другом, кроме жратвы, думать не может. Он же нарочно свою тачку возле киоска ставит, чтобы далеко не бегать...

— Это точно, — подтвердил Бурый. — Круглые сутки трамбует. И куда столько влезает?

— Короче, — продолжал Паштет, — отвернулся он на минутку, и в это самое время Балалайку как ветром сдуло. Только что была — и вдруг пропала.

— Тоже мне, фокус, — презрительно обронил Бурый. — Хот-дог сколько готовят? Пару минут? А телку на Ленинградке подхватить — на это и пары секунд хватит. Тормознул, пальцем поманил, закрыл дверцу и уехал.

— Факт, — согласился Паштет. — Только она не вернулась. Не вернулась, выручку не сдала и даже не позвонила.

— Значит, клиент попался серьезный, — предположил Бурый. — Может, он ее до сих пор пилит. Попилит-попилит, потом отдохнет, перекурит, вискаря дернет и снова в бой... Я, к примеру, один раз двое суток штаны не надевал. На три кило похудел, понял?

Он хохотнул, но тут же осекся, увидев лицо Паштета.

— Нашли ее, понял? — сказал Паштет. — В двадцати километрах от Кольцевой, в лесочке.