— Нашли ее, понял? — сказал Паштет. — В двадцати километрах от Кольцевой, в лесочке. Какие-то лохи на “Запорожце” ехали — за грибами там или за ягодами, хрен их знает, — и наткнулись. Прямо у дороги лежала, на обочине, в кустиках. Сама в кустиках, а ноги снаружи. Двадцать восемь ножевых ран — как тебе это? Ну, менты по одежке сразу сообразили, кто она такая, прошерстили Ленинградку... Короче, Вадик уже ездил на опознание. Она это. Бабки, документы, рыжье, какое было, — все при ней осталось, ничего не пропало. Ножик рядом с ней валялся — плохонький ножик, кухонный. Он почти сразу сломался, половина лезвия у нее в животе осталась, так этот тип ее уже обломком добивал. Запорол, как свинью, и бросил прямо на дороге, даже не спрятал толком.

— М-мать, — с чувством произнес Бурый. — Вот животное! Нет, ты скажи, Паша, это люди, что ли? Ну трахни ты ее как хочешь, но мочить-то зачем? Развелось извращенцев, ступить некуда!

Паштет медленно покачал головой.

— Он ее не трахнул, — сказал он. — Просто вывез из города и зарезал. Это не маньяк, Бурый. Это наш математик. Вы с пацанами засветились на Второй Парковой, это показали по телевизору, и он понял, что мы у него на хвосте. Видела его только Балалайка, и только она могла его сдать. Мозги у этого парня работают как компьютер, он сразу сообразил, что к чему, и принял меры. А двадцать восемь ударов ножом — это по неопытности. Ты, например, обошелся бы одним, а он тыкал куда попало, пока она не перестала дергаться...

— Ну, допустим, — с неохотой согласился Бурый. — А дальше что?

— А ты сам подумай. Как бы ты поступил на его месте?

— Я-то? Слинял бы на хрен и лег на дно.

— А если слинять нельзя? Бабки-то капают! А от такого краника, из которого живая зелень течет, не больно-то слиняешь! И потом... Ну вот прикинь: проворачиваешь ты миллионное дело, все у тебя на мази, и вдруг — засветка. В бега подаваться? Это можно, конечно, но тогда делу твоему каюк. Телка с Ленинградки про тебя знает и уже успела раззвонить. Телку к ногтю, так? Так. А как быть с тем козлом, который тоже про тебя знает и лежит в Склифе, у ментов под колпаком? Они ведь только и ждут, когда он очухается, чтобы взять его в оборот. Как тут быть? Ты подумай, Бурый! Что с того, что под дверью мент со шпалером? Дело-то какое! Ты вспомни, сколько братвы полегло, когда Рижский рынок делили! А это дельце, которое наш математик замутил, будет подороже всех московских рынков, вместе взятых. Неужели ты думаешь, что он его бросит из-за одного мусора с пистолетом? Ты бы разве бросил?

Бурый задумался, поскреб забинтованную макушку и сказал:

— Если дело верное...

— Верное, Бурый, верное! Вернее не бывает.

— Если верное, хрен бы я его бросил. Зубами бы всех загрыз. Тем более слинять всегда успеется. Да и зачем линять? Балалайку уже убрал, остаются только этот фраер в соседнем боксе да мент под дверью... А! — воскликнул он вдруг с таким видом, словно только что совершил великое научное открытие. — Я понял!

— Ну слава богу, — с облегчением сказал Паштет. — Наконец-то! Только ты, братан, не горячись. Можешь перестрелять хоть всю больницу, но если математика заденешь... Не знаю. Тогда стреляйся сам, потому что у меня ты будешь умирать медленно. Без его мозгов наше дело мертвое, понял?

— Да чего тут не понять, — отозвался Бурый. — Подумаешь, премудрость. Зря ты так, Паша, — стреляйся, умирать будешь медленно... За кого ты меня держишь? Ты же меня знаешь!

— Потому и предупреждаю: не горячись, Бурый, — вздохнул Паштет. — Если что, имей в виду: за оградой дежурят наши пацаны.