Он умылся, оделся и первым делом вынес мусор. Допивая утренний кофе, Мансуров с раздражением думал о том, сколько в человеческой жизни лишнего и ненужного. Жизнь коротка, и половину драгоценного времени приходится расходовать на всяческую ерунду, начиная со сна и приема пищи и заканчивая общением с совершенно ненужными, неинтересными тебе людьми.

Тем не менее завершить свои дела ему все-таки следовало. Не имело никакого смысла садиться за работу, пока продолжала висеть необходимость поездки в институт Склифосовского. Да и вообще, в голове у него сейчас была такая каша, что ни о какой работе не могло быть и речи. И, как назло, такое вот нерабочее настроение случилось именно в выходной день!

“А может, это и к лучшему, — подумал он, заваривая себе еще одну чашку кофе. — Когда я работаю, то ни о чем другом не могу думать. Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не знаю... Наверное, это у всех людей так, особенно у тех, кто работает головой. Когда мозги загружены до предела, любой внешний раздражитель вызывает... раздражение, да. На то он и раздражитель, чтобы раздражать. И чтобы не раздражаться попусту, я непременно выкину из головы и Склиф, и эту проститутку, и ее дружков. Буду сидеть и работать до тех пор, пока эти мордатые выродки не ввалятся ко мне в квартиру и не начнут, пугая ножом, требовать, чтобы я сделал их богатыми... Нет, за работу садиться рано, мне еще очень многое нужно обдумать. Увы, увы...”

Мысль о бандитах, которые могут ввалиться в квартиру, неожиданно показалась ему интересной. Раньше ничего подобного Мансурову в голову не приходило, да и сейчас он не очень-то верил, что его смогут найти. Адреса его запасных нор никому не были известны, и он не оставлял за собой никаких следов. Или все-таки оставлял?

С некоторых пор Мансуров начал чувствовать себя так, словно ступал по тонкому, прогибающемуся под его весом озерному льду. Озеро было большое, конца-края не видать, и он, Алексей Мансуров, ушел уже очень далеко от берега — так далеко, что о возвращении нечего было и думать. Противоположного берега не было видно, а лед делался все тоньше, под ногами трещало и скрипело все громче, все пронзительнее, и Мансуров знал, почему это происходит. Если бы дело было только в математике, с ним бы не случилось ничего страшного — в мире чисел и графиков он был как дома. В самом начале, когда он только затевал свое исследование, делал первые шаги прочь от берега, все было тихо и спокойно. Никто за ним не гнался, никто не разыскивал его, и принимаемые им меры предосторожности — все эти запасные квартиры, компьютеры, собранные из старого хлама, которому место разве что на свалке, ночевки каждый раз на новом месте — казались ему тогда излишними.

Тогда, в самом начале, он мог позволить себе такую роскошь, как вера в собственную неуязвимость. А почему бы и нет? На начальном этапе своей работы он действительно имел дело только с числами и графиками, а они, как известно, не кусаются. Наверное, если бы не та минутная слабость, когда он перебрал шампанского и расхвастался перед наемной девкой, все и сейчас было бы как раньше. Но с того момента, как в игру вступили другие люди, Мансуров потерял уверенность в том, что все делает правильно. Да и откуда ей было взяться, этой уверенности? Его равнодушие к людям, как любая медаль, имело обратную сторону. Алексей Мансуров не знал людей, не понимал их и не умел ими манипулировать. Одно стало ему понятно в последнее время: тот, кто сам не манипулирует окружающими, очень быстро становится объектом манипуляций. И существует единственный способ этого избежать: оставаться невидимым. А его угораздило выбраться из укрытия и во всеуслышание объявить: вот он я! Первый заместитель Господа Бога, прошу любить и жаловать.