Он выбросил сигарету в открытое окно и тут же закурил еще одну, отметив про себя, что злостно нарушает спортивный режим. Но нервишки у него сегодня что-то совсем расходились, он злился на себя, на весь белый свет и даже на Алену, на которую, казалось бы, злиться было не за что.

Он понимал, что несправедлив к Алене. Ну где, спрашивается, найти бабу, которая думала и действовала бы иначе? Ведь это у них настоящий инстинкт: схватить мужика, окрутить, захомутать, высосать досуха, а дальше как повезет...

Возле автостанции он свернул налево, в темное, скупо освещенное уличными фонарями ущелье улицы. Вот и знакомый поворот во двор со знакомой, очень знакомой выбоиной на въезде. Костылев притормозил, но удар все равно получился слишком резким. Подвеска ухнула, крякнула, в багажнике глухо лязгнуло железо.

— Твою мать! — привычно выругался Костылев, на первой передаче вползая в темный двор.

Бледные лучи фар высветили пыльный борт какого-то незнакомого микроавтобуса, припаркованного почти на том самом месте, где Костылев обычно ставил свою машину. Он обогнул этот рыдван, въехал двумя колесами на бордюр, остановился и сдал назад, почти вплотную притершись своим задним бампером к заляпанному погибшей мошкарой передку микроавтобуса. Белые фонари заднего хода погасли, когда он выключил передачу; вслед за ними погасли и рубиновые габаритные огни. Плоская морда стоявшего позади микроавтобуса погрузилась в темноту. Костылев открыл дверцу и выбрался из машины на еще дышащий дневным теплом асфальт.

В то же мгновение двери микроавтобуса распахнулись, как по команде, — обе передние и боковая, пассажирская. Из автобуса горохом посыпались какие-то люди, и кто-то сразу, без предисловий, насел на Костылева сзади, обхватив его поперек туловища и прижав локти к бокам. Кто-то еще подскочил сбоку и попытался накинуть ему на голову какую-то тряпку — судя по некоторым признакам, пыльный джутовый мешок. Нападавшие не просили закурить, не интересовались, который час, и вообще обошлись без предварительной подготовки. Они действовали молча, напористо и грубо, и Костылев как-то сразу понял, что незнакомцы намерены загрузить его в свой микроавтобус и увезти в неизвестном направлении.

Надо полагать, этих людей нанял кто-то, кому непобедимость Костыля давно стояла поперек глотки и кто многое бы отдал, лишь бы незаметно убрать его с ринга. Костылев не стал думать о том, почему в таком случае его просто не пырнули в спину ножом; он вообще ни о чем не стал думать, а для начала провел примитивный тройной удар: каблуком в голень, ребром ладони в пах, затылком в лицо, — и позади глухо охнули, выпустили его локти и с шумом сели на асфальт. “Ни хрена себе, профессор”, — простонали оттуда. Костылев не понял, что имел в виду ночной налетчик, а разбираться не было времени.

В воздухе опять темным крылом мелькнул мешок. Костылев увернулся и от души врезал человеку с мешком в солнечное сплетение. Этот мешок его почему-то особенно раздражал, и удар получился, как в лучшие времена, — противник даже не вякнул, а просто исчез в темноте, уйдя, по всей видимости, в глухой аут.

Противников было пятеро, но сначала они дрались как-то вяло и даже не столько дрались, сколько делали вид, что дерутся, а сами все время пытались навалиться на Костылева всем скопом, прижать к земле, скрутить и лишить возможности сопротивляться.