— А в математике много такого, что не укладывается в сознании, — сказал Арнаутский. — Знаете, что такое лист Мебиуса? Просто продолговатый клочок бумаги, свернутый в кольцо довольно незатейливым образом, но при этом так, что у него одновременно и две стороны, и как будто одна... Или взять, к примеру, общепринятую гипотезу о том, что Вселенная вечна и бесконечна. Это у вас в голове укладывается? У меня — нет. Мы просто привыкли и повторяем, как попугаи: вечна и бесконечна, вечна и бесконечна... А если задуматься над смыслом этих слов, крыша начинает ехать! Представьте только: ни начала, ни конца... В общем, я не буду вдаваться в подробности, с вашим уровнем подготовки вы все равно ничего не поймете. Скажу только, что в свое время многие видные ученые отдали дань увлечению красивой легендой о всеобщем коэффициенте, частью которого, по преданию, является известное число Пи. Никто из тех, кого я знаю, не добился результата, да оно и понятно: такому делу надо посвятить всю жизнь без остатка, а успех очень проблематичен. Я слышал, что во времена сталинских репрессий одна из так называемых шарашек, укомплектованная виднейшими математиками из числа “врагов народа”, пыталась вплотную заниматься этой проблемой. Но при тогдашнем уровне развития информационных технологий эта задача была заведомо неразрешима, да и страшно это, если вдуматься. Ведь речь идет не о каком-то там вшивом мировом господстве, а о могуществе, превосходящем всякое воображение. О всемогуществе идет речь, понимаете? А биржа... Что ж, биржевые торги — тоже процесс, поддающийся алгоритмизации. Он кажется хаотичным и непредсказуемым, но это лишь потому, что никто до сих пор не брался всерьез за его изучение и описание. Судя по тому, что вы мне рассказали, кто-то занялся этим вопросом вплотную и, похоже, добился успеха.

— Шершнев? — быстро спросил Глеб. Арнаутский с сомнением покачал головой.

— Говорю вам, он экономист, а это — задача для математика, и притом далеко не для всякого. Я бы, например, за нее не взялся. Вы правы, воспользоваться открытием, которое сделал кто-то другой, Шершнев мог бы. Но это мог бы сделать любой мало-мальски знающий экономист, для этого вовсе не обязательно изучать Библию.

Глеб встал.

— Спасибо, профессор, — сказал он. — Вы мне очень помогли.

— Врете, — с удовольствием возразил Арнаутский. — Ни капельки я вам не помог. Вы лицо свое видели? У вас глаза, как блюдца, это даже под темными очками видно. У вас теперь вдесятеро больше вопросов, чем до встречи со мной. Так вам и надо, юноша.

Глеб молча поклонился, повернулся на каблуках и быстро двинулся прочь. Чертов старый сексот был прав: вопросов у него не убавилось, а стало еще больше, и непонятно, кому эти вопросы задавать.

Свет прожекторов привычно слепил глаза, по лицу, смешиваясь с кровью, тек соленый пот, в голове все еще немного шумело после последнего удара, когда Мурза подловил Костылева на примитивный хук слева; руки налились свинцовой тяжестью, тело было скользким от пота, перед глазами стоял какой-то пульсирующий жемчужный туман — не то дым от множества сигарет, не то испарения сотен втиснутых в узкое пространство, обильно потеющих тел, — и громоздкая, вся в угловатых буграх мышц фигура Мурзы с длинными, как у гориллы, руками, тихонько покачиваясь, плавала в этом тумане, время от времени делаясь зыбкой и расплывчатой.

Потом Костылев сообразил, что покачивается вовсе не Мурза, а он сам, и резко тряхнул головой. Все сразу встало на свои места, жемчужный туман рассеялся, и оказалось, что Мурза тоже нетвердо стоит на ногах, что левый глаз у него заплыл страшным черно-багровым кровоподтеком, а скуластая азиатская морда причудливо и страшно разрисована потеками пота, смешанного с кровью.