Урна по-прежнему молчала — как показалось Мансурову, неодобрительно. Вообще, у него вдруг возникло очень неприятное ощущение, что мама, где бы она сейчас ни была, отлично его слышит. Того и гляди, отвечать начнет...

— А с другой стороны, — упрямо продолжал он, — я тебе чертовски благодарен. Ну, закончил бы я аспирантуру, защитил бы диссертацию, получил в зубы какую-нибудь никому не нужную тему плюс оклад младшего научного сотрудника и тянул бы лямку до самой пенсии... А так я сделал открытие — великое, черт бы его побрал, открытие! Я тебе не говорил, что твой сын — гений? Что сделал гениальное открытие — не говорил, нет? Ах да, конечно... Мы же сто лет не разговаривали, так откуда тебе... Хотя, между прочим, могла бы и сама поинтересоваться: как, мол, ты там, сынок, не нужно ли чего? Ведь оттуда, — он ткнул пальцем в потолок, — говорят, все видно...

Ощущение, что он порет чепуху и вообще занимается чем-то не тем, достигло в нем апогея. “Что это со мной? — подумал он почти испуганно. — Обалдел, что ли? Ай да таблетки!..”

Он встал, держа окурок в зубах и щурясь от попадавшего в глаза дыма, осторожно взял урну обеими руками и водрузил ее обратно на полку, с ненужной старательностью задвинув на место пыльный системный блок. Вода на кухне кипела и бурлила так, что было слышно даже здесь. Он пошел туда, посолил воду и высыпал в нее пельмени. Когда пельмени всплыли и закачались на поверхности, похожие на бледные вздутые трупики каких-то мелких безволосых животных, он выключил газ и выложил их в глубокую тарелку. Ни сметаны, ни кетчупа, ни даже уксуса у него не было, зато в выдвижном ящике кухонной тумбы обнаружился молотый черный перец. Мансуров обильно посыпал пельмени перцем, взял тарелку и вернулся в большую комнату — ему вдруг пришло в голову, что для разнообразия было бы не худо посмотреть телевизор.

Он включил старенький “Рубин” и стал смотреть новости, а точнее — “Вести” по РТР, а еще точнее — “Дежурную часть”, криминальную хронику истекших суток. Мелькавшие на экране картинки были по большей части не слишком аппетитными, но Мансуров не отличался излишней чувствительностью, и испортить ему аппетит было не так-то просто. Правда, его не оставляло ощущение, что в квартире он не один, что его речь, обращенная к урне с прахом, не прошла ему даром и что теперь за ним действительно наблюдают сверху, и, чтобы прощать это неприятное ощущение или хотя бы приглушить его, Мансуров увеличил громкость телевизора. Хорошенькая глазастая дикторша с пухлыми губками рассказала ему о том, что накануне в каком-то московском дворе взорвался автомобиль — четыреста граммов тротилового эквивалента, машину разнесло вдребезги, две соседние выгорели дотла, а возле машины нашли обгоревший труп хозяина — не то осетина, не то чеченца... Мансуров решил, что так ему, черному, и надо. Вот только соседних машин было жаль — их-то хозяева за что пострадали?

— Вчера вечером, — продолжала дикторша, — в Измайлово, во дворе одного из домов по Второй Парковой улице, было совершено нападение на чемпиона Московской области по кикбоксингу Владимира Костылева.

— Мммм? — вопросительно промычал Мансуров, услышав про Вторую Парковую, где находилась одна из его запасных нор.

— Подробности с места происшествия передает наш корреспондент, — заявила дикторша.

— Ага, — проглотив наконец пельмень, сказал Мансуров, — давай передавай.

Корреспондент оказался мордатым дядькой противной наружности, но Мансуров сразу перестал обращать на него внимание, сосредоточившись на фоне. Фоном мордатому корреспонденту служила очень знакомая пятиэтажная хрущоба из силикатного кирпича; последние сомнения развеялись, когда оператор крупным планом показал табличку с названием улицы и номер дома.