Несколько приободрившись, Эдуард Альбертович выбрался из-за стола, погасил лампу и отправился в постель, благо был уже второй час ночи. Уже коснувшись щекой подушки, он вдруг вспомнил о судьбе брата Иннокентия и слегка взволновался, но тут же мысленно махнул рукой. Если брат Иннокентий умер, то царствие ему небесное, а если не умер и попал в милицию, это тоже не страшно. Даже если он расскажет на допросе то немногое, что ему известно, в милиции наверняка решат, что он повредился рассудком вследствие черепно-мозговой травмы, и в самом худшем случае упекут в знаменитую психиатрическую больницу имени Кащенко. “Туда ему и дорога”, — сердито подумал Эдуард Альбертович за секунду до того, как погрузиться в сон.

Резко возросшая популярность евро его слегка покоробила, но он решил, что разбрасываться пока не стоит: сначала нужно было покончить с долларом, поставить эту кичливую бумажку на колени и так, на коленях, гнать до самой Америки, чтобы тамошние умники, наводнившие мир сотнями тонн этой макулатуры, захлебнулись в собственном дерьме и поняли наконец, где их настоящее место. А уж потом, и только потом дойдет очередь до евро. А почему бы и нет? Эксперимент может считаться чистым только тогда, когда он доведен до конца, и патриотизм тут ни при чем. Если бы вместо долларов и евро весь мир производил взаиморасчеты в российских рублях, Мансуров сделал бы с рублем то же, что он сейчас делал с долларом. Он не спекулировал, а проводил научный эксперимент; кроме того он был не прочь отомстить американцам за отечественную математику, которая почти прекратила свое существование после развала Союза. О, он многим хотел отомстить! Например, Сашке Клюеву, Борьке Слепакову и многим другим выпускникам сотен технических вузов России, ныне процветавшим на Западе. “Вы долларов хотели, за зеленью гнались? Ну так получайте! Жрите вашу зелень. Хотите — так, всухомятку, а хотите — майонезом полейте...”

Он почувствовал нарастающий шум в ушах, виски сдавило железным обручем, а в глазах появилось такое ощущение, словно кто-то упирался в них пальцами изнутри черепа, силясь вытолкнуть наружу. Такое с ним бывало, когда он волновался, особенно когда злился: кровяное давление сначала резко подскакивало, а потом, когда он немного успокаивался, так же неожиданно падало. Эти скачки сопровождались приступами жесточайшей головной боли, продолжавшимися иногда по нескольку часов. Прислушиваясь к шуму в ушах, который уже начал как будто складываться в какие-то ритмичные возгласы на незнакомом языке, Алексей задумался о том, что найденный им коэффициент, очень может быть, способен открыть ему, помимо всего прочего, и тайну этих приступов, и способ их предотвратить...

Он тряхнул головой, приводя себя в чувство, прибавил газу и нашарил в кармане пиджака мятую пластиковую упаковку с таблетками. Таблеток осталось всего три, и он проглотил их все, не запивая, поскольку запивать было нечем. У него еще оставалась надежда, что приступа не будет, но рисковать, да еще сидя за рулем, конечно же, не следовало.

Мансуров вспомнил, как совсем недавно, буквально на днях, в приливе энтузиазма и гордости полагал себя здоровым как бык. Да уж, бык... А впрочем, удивляться было нечему: природа всегда стремится к сохранению равновесия и если уж льет тебе в миску суп сверх нормы, то можешь не сомневаться, что каши в твоей тарелке будет — кот наплакал, воробей нагадил... То есть если ты умнее окружающих, то у тебя непременно будут проблемы либо со здоровьем, либо с личной жизнью, либо и с тем и с другим. А если ты можешь гнуть пальцами подковы и глотать бритвенные лезвия без вредных последствий для организма, то с мозгами у тебя явно что-то не в порядке.