— Вы меня вовсе не стесните, мой друг, напротив, я чувствую искреннее удовольствие при мысли, что приму вас и дам вам место у своего очага.

— Если так, я не возражаю. Располагайте мной.

— Благодарю вас! Пойдемте.

Не обмениваясь более ни словом, они прошли площадь, находившуюся в центре селения, в то время почти безлюдную, так как уже давно настала ночь и большинство индейцев разбрелось по своим хижинам.

Из этих хижин раздавались пение и смех, свидетельствующие о том, что обитатели их хотя и заперлись у себя, но тем не менее не отошли еще ко сну.

Заметим вскользь, что многие путешественники, узнав индейцев лишь поверхностно, представляют их людьми угрюмыми и мрачными, говорящими мало и совсем не смеющимися. Это большое заблуждение. Напротив, краснокожие в большинстве случаев очень веселого нрава и любят рассказывать друг другу разные истории. Но с чужестранцами, языка которых они не знают и которые, в свою очередь, не знают языка индейцев, они очень сдержаны. Они говорят с ними только тогда, когда их вынуждает к этому необходимость, главным образом потому, что индейцы крайне подозрительны и больше всего на свете боятся дать кому-нибудь повод посмеяться над собой.

В течение нескольких минут путники шли мимо хижин, разбросанных там и здесь без всякого порядка. Наконец Чистое Сердце остановился перед хижиной, внешний вид которой очень удивил Транкиля, хотя удивить его чем-либо было не легко.

Хижина эта в ином месте могла бы показаться совершенно обыкновенной, но здесь, в индейском селении, она своим видом резко бросалась в глаза. Это был довольно большой домик, выстроенный в мексиканском стиле из смеси глины и соломы, оштукатуренный, отчего он казался ослепительно белым. Домик представлял из себя длинный четырехугольник, крыша его была плоской, как у всех мексиканских домов; он был окружен галереей. По обеим сторонам его входной двери было по три окна и — вещь неслыханная в такой отдаленной от всякой цивилизации местности — в этих окнах были рамы со стеклами.

На крыльце дома сидел худой человек лет пятидесяти в мексиканском костюме и курил сигаретку. Лицо этого человека, обрамленное волосами, в которых сильно просвечивала седина, было одним из тех лиц, которые говорят о многих перенесенных страданиях. Увидев этого человека, борзые, до тех пор не отстававшие от Чистого Сердца ни на шаг, бросились к нему с радостным лаем и стали, ласкаясь, прыгать возле него.

— А! — воскликнул старик и, поднявшись со своего места, почтительно поклонился охотникам. — Это вы, душа моя! Вы возвращаетесь очень поздно!

Эти слова были произнесены стариком тем почтительным тоном, который так приятно слышать из уст старого, верного слуги.

— Это правда, Эусебио, — ответил молодой человек, улыбаясь и пожимая руку старику, которого читатели, знакомые с романом «Арканзасские трапперы», без сомнения, узнали. — Я привел с собой друга.

— Добро пожаловать! — сказал Эусебио. — Мы постараемся по мере возможности принять его так, как он того заслуживает.

— О-о! Compadre , — весело воскликнул Транкиль, — я не стеснительный гость. Я не причиню вам большого беспокойства.

— Войдите, мой друг, — обратился к нему Чистое Сердце, — мне не хотелось бы заставлять мою мать дольше ждать меня.

— Сеньора очень беспокоится, когда вас подолгу не бывает дома.

— Доложите о нас, Эусебио, а мы последуем за вами.

Слуга повернулся, чтобы исполнить приказание, но собаки, бегая по дому как сумасшедшие, уже давно известили мать охотника о его возвращении, и она показалась на пороге в тот момент, когда охотники намеревались войти в дом.