Иногда ночью Карен, которому порой хотелось хотя бы малейшей разрядки, пробовал разбудить ее, прорваться словами и ласками к постоянно дремлющему, заторможенному сознанию, но сделать ничего не мог. Олеся не просыпалась, никак не реагировала на прикосновения его рук и только вяло, нехотя бормотала сквозь сон, что хочет спать — и ничего больше.
"И ничего больше, — повторял про себя Карен. — И больше ничего…" Утром он целовал ее, тоже сонную, и уходил в университет. Когда он возвращался вечером, она уже спала. Так тянулись день за днем. Сегодня у Карена был выходной, поэтому отец наконец-то застал его дома засветло. Дети отправились в кино. Дуся ушла до завтра, и им двоим никто не мешал.
— Как удачно я приехал, — сказал довольный Ашот, садясь рядом с сыном. — Как Олеся?
Карен равнодушно потер лоб.
— Все так же. Непрерывно твердит, что ее зовет Мэри. Не желает видеть отца. И эти ужасные мигрени… Прости, папа, но твои врачи совершенно ни к чему. Они ни черта не понимают, что толку их сюда без конца возить? Честно говоря, у меня опускаются руки, я просто не знаю, что с ней делать…
Момент был на редкость подходящий.
— Карен, — отважился наконец Ашот, — я давно хотел тебе предложить… Возьми у меня деньги и уходи хотя бы на месяц с работы. Поезжай куда-нибудь с Олесей. В Испанию, в Грецию, в Италию… Куда хочешь. Левона и Полину мы заберем к себе. Они будут отдыхать с нами. Если девочка откажется, она может переехать к деду. Послушай меня, это самый лучший и, пожалуй, единственный сейчас выход. Тебе тоже очень нужна разрядка, ты измотан до предела. А Олеся вообще качается на ветру.
Ашот замолчал, напряженно ожидая ответа. В наступившей тишине за стеной у соседей тихо заговорил телевизор.
— Я подумаю, папа, — ответил Карен. — Наверное, это действительно сейчас единственный выход. Но меня еще беспокоит ее вино.
Журналист с облегчением перевел дух.
— Я в курсе дела. Увидел совершенно случайно. Кажется, она слушалась тебя какое-то время.
— Но это время кончилось, — невесело признался сын. — Теперь мои слова до ее сознания попросту не доходят, туда не достучишься. А главное, где она берет эти бесчисленные бутылки? Не сами же они появляются здесь чуть ли не ежедневно!
— Я попрошу Дусю, она наверняка разузнает, — пообещал Ашот. — Это действительно очень странно, и это нужно прекратить как можно скорее.
— Спасибо, папа, — Карен взглянул на отца давно забытым, почти ласковым взглядом. — Я хотел бы увидеть маму…
Ашот радостно вздрогнул.
— Только не привози ее сюда, здесь с болезнью Олеси полная неразбериха. Лучше я сам как-нибудь заеду к вам вечером. Может быть, даже завтра.
— Прости меня, пожалуйста, Карен, — хрипло с трудом произнес Ашот. — Я очень тебя прошу…
Вырвалось это совсем неожиданно, почти против его воли. Карен вскочил. Глаза опасно загорелись негодованием, губы задрожали, как у обиженного ребенка.
— Ну, кто тебя тянул за язык, папа! Уж лучше бы ты промолчал! Не надо начинать все сначала! Было — и прошло, давно пора выбросить из головы! Какой-то откровенный мазохизм — тебе нравится постоянно терзаться? Терпеть не могу покаяний, тем более публичных!
Ашот сидел молча, опустив голову, плотно сцепив побелевшие от напряжения пальцы. И Карен тотчас пожалел о своей вспышке.
— Папа, — мягко притронулся он к руке отца, — давай с тобой договоримся раз и навсегда: ты никогда больше об этом не вспоминаешь — ни вслух, ни про себя. А я уже забыл…
Джангиров-старший внимательно посмотрел на сына. |