— С первого января начинаю новую жизнь… Таким вот интересным образом. Это ж постараться надо было… А зачем? Неужели вы верите в то, что он так от кары за содеянное бегал?

— А зачем, по-вашему? — он поднял глаза. Что-то в них странное было, в этих глазах.

— Вы его сколько знали как Градова?

— Меньше года…

— Вот именно. Он же не от вас бегал. И не от милиции.

Рутковский прикрыл глаза, медленно запрокинул голову:

— От себя… — едва слышно.

— Представьте: это ж как надо было обрыднуть самому себе! И вдруг в какой-то момент в какой-то из этих жизней… а может, не в момент, и не в одной жизни… он или понимает, или догадывается, или чувствует, что кем бы он ни был — все равно остается собой…

— Дайте закурить… — сипло сказал псих.

Она протянула ему пачку.

— Почему он тогда не повесился? — Рутковский, держа сигарету в руке, посмотрел на нее.

— Когда-то, — Кира бросила ему спички (сигареты у Петьки украла, а зажигалку забыла. Не сообразила — и то: сколько лет уже не курила…), — я читала заметку про одного врача, который несколько раз пытался покончить с собой. Он и вешался, и травился, и стрелялся. Веревка обрывалась, отрава не действовала. В пистолете все патроны оказались почему-то без пороха…

Он затянулся:

— Н-ничего себе… — о сигаретах, отстраненно.

— «Дукадос». Испанские.

— Выходит, я просто на него поработал… — псих покачал головой. — Помог… Избавил… С-сука, — наросший на сигарете пепел упал на пол. — Да если б я знал — пальцем бы его не трогал… Охранял бы…

Кира подвинула ему пепельницу. Подследственный посмотрел на нее бессмысленно, потом ткнул сигаретой в кучку оторванных фильтров.

Он как-то разом сдулся, обмяк, замолк. Плохо быть деревянным на лесопилке, несколько невпопад подумала она (чье это дурацкое выражение?… не помню) и выключила диктофон.

Она шла по бесконечному коридору ментовки — сумрачно-тоскливому, как все бесконечные казенные коридоры, а в пустой с похмелья голове бессмысленно крутилось непонятно откуда залетевшее: «С Колымы не убежишь…»

2005

Алексей Евдокимов

Люфт

1

Сразу за обгрызенными ступеньками узенького крыльца начиналось пространство раскисшего снега и жидкой грязи — собственно, ничего кроме в непосредственной близости и не было. Железная дверь, помедлив, тихо ухнула за спиной. Я втянул облипаемую моросью голую башку в воротник, спустился, захрумкал, зачавкал, зашлепал, мимолетно тоскуя по куреву… все наращивая шаг… не оборачиваясь… не оборачиваясь…

Снаружи набор впечатлений был еще скудней, чем внутри, — и все равно это выглядело совершенно невероятным. Невообразимым. Потусторонним. Эта грязища. Вросший в нее древний мятый уазик-микроавтобус. Эти серокирпичные коробки напротив ворот, поодаль. Обглоданные березы. Того же цвета, что абсолютно все окружающее, включая небо, бетонный глухой забор — С ОБРАТНОЙ СТОРОНЫ!..

Интересно, что никаких особенных ощущений не было. Да вообще никаких. То ли не верилось в происходящее, то ли оно все никак не доходило до сознания. Мокро. Сверху мокро и снизу. Курева бы. Всё.

В городе снег оставался только в виде черных спекшихся валов на обочинах. Лужи на перекрестках раскинулись такие, словно под мостовыми прорвало все трубы разом, — легковушки, испуганно притормаживая, зарывались по бамперы.