В городе снег оставался только в виде черных спекшихся валов на обочинах. Лужи на перекрестках раскинулись такие, словно под мостовыми прорвало все трубы разом, — легковушки, испуганно притормаживая, зарывались по бамперы. Отсыревшие афиши упорно звали на какого-то блатного шансонье.

При виде первого же киоска я рефлекторно свернул к нему — но в двух шагах от окошка (мужик с испачканной спиной дребезжащим голосом алкаша перешучивался с киоскершей) вспомнил. Поколебался, бессмысленно пялясь на журнальные обложки с неотличимыми девками. Передернул плечами и двинул дальше.

На автовокзале я заметил, что на меня поглядывают. Наверное, было на что.

Я пошел в конец салона, скорчился у окна. Отпускал некий наркоз, начинался отходняк — вдруг продрало до костей. Я зажмурился. Издалека, от водилы, попискивал мокрощелочий попс. «Три ящика штука», — сказал обиженный голос под кряканье сиденья. Ему в ответ заболботали увещевательно на языке числительных. Движок всхрапнул, автобус дернулся. Я открыл глаза. Назад отплывали грязные такси, два раздутых мента с «калашами», пустые прилавки под низко надвинутыми навесами, пропитой бомж у входа на базарчик.

Душно тут было страшно — все окна задраены… Я оттянул вниз ворот свитера, морщась, повертел шеей.

По проходу прокатился легкий топот — в самый конец, то есть ко мне, прибежала девочка лет пяти. Развернулась бежать обратно, задержалась, глядя на меня огромными изумленными глазами. Я попытался улыбнуться ей. Не получилось.

Можно было бы сказать, что не так я это себе представлял — но на самом деле я это себе не представлял вообще. Я не позволял себе думать об этом. Да и не верил в это. В то, что смогу когда-нибудь оттуда выйти…

Но я оттуда вышел (вышел… господи… вышел!). Причем гораздо быстрее, чем следовало даже по самым оптимистичным прикидкам…

Почему?! Как так получилось?..

Ожидания не оправдываются — никогда. Ни хорошие, ни плохие.

За окном волоклись плоские пустоши в сером снегу, вкривь и вкось нарезанные голыми неопрятными перелесками, жуткие полусгнившие деревеньки, свалки. На приплюснутой «стекляшке», все стекла которой были густо забраны облупившимися решетками из толстенных прутьев, покривилась гигантская вывеска: «ЕВРОМАРКЕТ».

Самое странное занятие — возвращаться.

К дому я подходил в темноте — и только радовался, что почти ни один фонарь не горит в здешних панельных лабиринтах: меньше всего мне сейчас хотелось быть замеченным кем-нибудь из соседей. Видеть это смешанное выражение испуга и любопытства. Представлять, как, торопясь от возбуждения, оно будет придыхать в трубку: «А знаешь, кого сегодня встретило? Ага, уже выпустили! А может, сбежал?..»

У двери подъезда я обнаружил, что забыл код. Начисто. Я и раньше-то его помнил нетвердо — жал кнопки, автоматически складывая фигуру из пальцев… Но за эти годы у меня выработался новый автоматизм; прежний подутратился.

Сидя на корточках под куцым козырьком в ожидании, когда кто-нибудь войдет или выйдет, я воображал, как долблю сигарету за сигаретой, и старался не думать о том, что предстояло пятью этажами выше.

Хотя она приезжала ко мне ТУДА и я знал, как она за последнее время постарела, — все равно я оказался не готов к тому, что увидел. Она была настоящая старуха…

Мы так и стояли по разные стороны порога, молча глядя друг на друга. Она с мучительной и, скорее всего, бессмысленной пристальностью вглядывалась в мое лицо, схватив правой рукой себя под горлом, — а дыхания почему-то не хватало у меня.

2

дата: …

от кого: dimas@rambler.