— Кезая всегда была такой.

— Да, я знаю. Мужчине стоит поманить ее пальцем — и она уже бежит за ним. Удивляюсь, как твой отец держит ее в доме.

— Я не думаю, что он знает.

— Он витает в облаках и может потерять голову, если не будет осторожен.

— Кейт, не смей так говорить!

— Я должна сказать то, что чувствую. Все так переменилось. Помнишь нашу поездку на коронацию Анны Болейн? Ведь все было по-другому! Теперь все изменилось.

— Нет, уже тогда были перемены. Перемены были всегда, но теперь, кажется, приближается трагедия… все ближе к нам.

Кейт сидела на краю моей кровати, сжав руки, задумавшись. Она не хотела волнений. Ей хотелось балов, веселья, удовольствия от дорогих нарядов, драгоценностей; чтобы мужчины мечтали о ней.

— Пора бы уже твоему отцу подумать о женихе для меня, — сказала она. — А он думает только о том, что происходит в Аббатстве.

— Мы все думаем об этом.

— Мы так давно не видели Бруно, — сказала Кейт. — Интересно…

Я никогда не видела раньше, чтобы она о ком-нибудь так беспокоилась. Она предложила:

— Давай поговорим о приятных вещах. Забудем Уивера, его людей, Аббатство.

— Надолго ли мы сможем забыть, — возразила я, — ведь это часть нашей жизни, и то, что случилось там, касается нас.

Но Кейт хотела говорить о приятных вещах. Например, о ее замужестве. О герцоге или графе, который представит ее ко двору. Он будет богатым и заботливым; но все это занимало только часть ее сердца. Я знала, что пока она говорила о будущем великолепии, ее мысли занимал Бруно. Было ли это предчувствие?

Кезая появилась в пять часов утра. Кейт увидела, как она, шатаясь, идет по двору и привела ее в мою комнату. Кезая была без туфель и чулок, ее ноги кровоточили; платье было разорвано, на плече я увидела большой синяк. Она казалась пьяной, но от нее не пахло спиртным.

— Что случилось? — воскликнула я.

— Она, кажется, помешалась, — сказала Кейт. — Что-то определенно случилось с ней.

Кезая посмотрела на меня и протянула руку. Я взяла ее. Рука дрожала.

Я спросила:

— Кезая, в чем дело? Что случилось? Тебя били. Она промолвила:

— Госпожа Дамаск. Я грешница. Ворота ада раскрыты для меня.

— Очнись, Кезая. Что случилось? Почему ты в таком состоянии?

— Она пришла из Аббатства, — сказала Кейт. — Ты пришла из Аббатства, Кезая. Не пытайся отрицать этого.

Кезая затрясла головой.

— Нет. Не из Аббатства, — произнесла она. — Я согрешила… я сотворила что-то ужасное. Я покаялась в том, что должно быть заперто здесь, — она била себя в грудь с таким неистовством, что я подумала: Кезая может сломать себе что-нибудь.

Я спросила:

— Ради Бога, Кезая, что ты сделала?

— Я рассказала им. Я поведала ему, а теперь весь мир будет знать… мою святую тайну. Что они теперь сделают, госпожа Дамаск? Что они сделают теперь, когда они знают?

— Тебе лучше рассказать нам, что знают они, — приказала Кейт. — И чем скорее, тем лучше.

Кезая закатила глаза к потолку и разразилась рыданиями.

Мне казалось, что я попала в какой-то кошмар. Я знала, случилось что-то зловещее. Никогда до этого я не видела беззаботную, чувственную Кезаю в таком состоянии. Если бы она была молодой невинной девушкой, я бы подумала, что ее изнасиловали эти чудовища, нагрянувшие в Аббатство. Но Кезая не невинная девица. Для нее изнасилование — это, скорее, радостное событие.