— Мы просто воплотили слова доктора Купера, — с гордо­стью заявил Ковач.

Гулкое эхо его голоса еще долго отдавалось в зияющей дыре в груди Мартелла, где когда-то находилась душа.

На секунду Гилу показалось, что за столом он в безопасно­сти, но он недооценил мощь Зелимира. С легкостью, будто это была картонная коробка, тот толкнул его на Мартелла, прида­вив к стене. Тот разинул рот, пытаясь позвать на помощь. Ко­вач замешкался, и глава респонсивистов успел хрипло гаркнуть, прежде чем получить прямой удар в кадык. Глаза вылезли из ор­бит, и он отчаянно глотал воздух.

Ковач огляделся в поисках чего-то, чтобы инсценировать самоубийство, и тут на глаза ему попались висевшие на стене фотографии. Он посмотрел на изображенные на них лица и сра­зу понял, кого выбрать. Пока Мартелл корчился, Зелимир по­дошел к фото Донны Скай.

Что-то слишком худощавой она была, но заставить всех поверить, что Мартелл на нее запал, не проблема. Он стянул фотографию со стены и аккуратно вытащил ее из рамки. Затем разбил стекло о край стола и подобрал самый крупный и острый осколок, длиной не меньше двенадцати сантиметров. Одной ру­кой крепко схватив руку Мартелла, стараясь не переборщить, чтобы не оставить синяка, он поднес импровизированный кин­жал к его запястью.

Стекло пронзило плоть, как губку, и темная кровь застру­илась из раны, заливая стол и пол. Гил изо всех сил сопротив­лялся, барахтаясь в кресле, но мощный серб был ему не по зу­бам. Мартелл лишь издавал кряхтящие звуки, неслышимые за стенами кабинета. Мало-помалу движения его стали затор­моженными и плохо координируемыми, и в конце концов он обмяк.

Стараясь не оставить кровавых следов, Ковач отодвинул стол на место. Затем приподнял бездыханное тело Мартелла и перевернул стул, усаживая того так, чтобы синяк на горле ка­сался его деревянной спинки. Коронер решит, что он ударился, теряя сознание от потери крови. Осталось лишь положить фото­графию Донны Скай, будто это была последняя вещь, на кото­рую самоубийца смотрел перед смертью.

Когда Ковач закрывал за собой дверь кабинета, секретарь Мартелла вошла через главный вход. В руках она держала дам­скую сумочку и чашку кофе. На вид около шестидесяти, без­вкусно окрашенные волосы, пара десятков лишних килограм­мов.

— О, здрасте, мистер Ковач, — приветливо улыбнулась она.

Имени ее он не помнил, так что ограничился простым:

— Мистер Мартелл у себя. Вы же понимаете, он крайне рас­строен случившимся.

— Ужас, ужас.

— Это точно, — угрюмо кивнул Ковач. В кармане завибри­ровал телефон. — Он просил не беспокоить его сегодня. Ни под каким видом.

— Вы ведь узнаете, кто это сделал? Вы вернете парнишку?

— За этим мистер Сэверенс меня и позвал.

Патриция, точно. Патриция Огденбург, вот как ее звали. Ковач взглянул на экран телефона. Запрос от Тома. Они уже говорили утром, значит, случилось что-то серьезное. Он сунул мобильник обратно в карман.

Патриция взглянула ему прямо в глаза.

— Вы уж простите за резкость, но знаете, многие тут вас по­баиваются. — Не получив ответа, она продолжила: — Я думаю, вы так же суровы, каким кажетесь, но вы еще и чрезвычайно добрый и заботливый человек. Вы в полной мере осознаете свой общественный долг, и с вами приятно находиться вместе. Люди слепы, они не хотят замечать, сколько пользы мы приносим. Я рада, что вы нас оберегаете. Храни вас Бог, Зелимир Ковач. — Она хихикнула. — Вы покраснели.