|
— Эдуардо Эрнандес к вашим услугам, дорогой мой юный павлин, — сказал победитель. — Позвольте заметить, что вы мало пошатнули весьма распространенное мнение, будто евреи всего-навсего грязные животные. Посмотрите на себя — на что вы похожи? Царапаетесь, кусаетесь, будто женщина. — Он повернул Алехандро к себе лицом и посмотрел ему прямо в глаза. — Милостью Господа — уж не знаю, твоего или моего, кто же скажет? — я прибыл сюда с тем, чтобы вынуть тебя из этого надежного местечка. Но предупреждаю: я человек честный, благородный, так что советую проявлять ко мне уважение. Алехандро упал на колени, силы оставили его. Эрнандесу пришлось поддержать его, чтобы тот не стукнулся головой об пол, и тут он заметил, насколько юноша и впрямь грязен. Отвернув нос в сторону, он изрек: — От тебя несет хуже, чем от французского вельможи. Если ты хочешь, чтобы я сопровождал тебя до Авиньона, придется это как-то исправить. — Он засмеялся и предложил: — Может, мне тебя окрестить? Не бойся, хуже не будет. Идем, мой добрый, прекрасный юноша, навстречу твоей новой жизни. По крайней мере, начнешь ее в чистом белье. А заодно там выясним, что тебе еще требуется. Они вышли на свет, ослепительный дневной свет, где огромный испанец, который прибыл его сопровождать, повел спотыкавшегося, полуослепшего Алехандро с удивительной для него мягкостью. Эрнандес буквально бросил юношу поперек седла и, сам сев верхом, взял поводья и повел лошадь Алехандро. Они двинулись медленным шагом, и Эрнандес следил, чтобы подопечный не свалился. Вскоре они добрались до лесного ручья, прохладного и укрытого листвой от посторонних глаз. Эрнандес снял юношу с лошади, усадил на землю и тотчас принялся срывать с него лохмотья. Когда дошло до рубахи и испанец потянул ее, Алехандро, вскрикнув, вцепился в нее обеими руками. — Ну-ну, приятель. Скромность прекрасна в девицах, а мужчине она ни к чему! Он еще раз попытался снять рубаху, но Алехандро, наконец заговорив, заявил, что снимет ее сам. Осторожно он вынул сначала одну руку, потом вторую, стараясь как можно меньше беспокоить кожу на груди, а потом кивнул испанцу, чтобы тот тащил через голову грязные лохмотья, не так давно бывшие крепкой рубашкой. Испанец рот разинул, увидев у него ниже шеи красный воспаленный кружок. — Матерь Божья, что за преступление ты совершил, юноша? — Я не совершил никакого преступления, — со злостью ответил тот. — Меня наказали за то, что я искал знаний, чтобы помочь страдающим от болезней. В голосе у него звучало рвение фанатика. «Ага, — подумал Эрнандес, — так вот это кто!» До него уже дошли слухи о том, как какой-то серверский еврей посмел откопать усопшего христианина ради медицинского вскрытия. Сам Эрнандес, который считал, что нечего человеку соваться в Божьи дела, содрогнулся при мысли о полуразложившемся теле. Он только представил себе, как его можно резать, и с любопытством посмотрел на худого, странного молодого человека, отважившегося сделать то, на что самому Эрнандесу в жизни не хватило бы духа. «Может, он вовсе и не ничтожество», — одобрительно подумал он. Осторожно он помог Алехандро войти в прохладную воду ручья. «Повезло ему, что он вообще выжил с таким клеймом», — мелькнуло в голове у Эрнандеса. Однажды ему довелось видеть человека с таким же кружком, который покрылся желто-зеленым гноем, быстро вытянувшим все силы из организма, и несчастный умер, не приходя в сознание. Эрнандес смотрел, как молодой человек входит в воду, и не утерпел, чтобы не бросить взгляд на его мужское достоинство, подвергнувшееся известному ритуалу, как у всех еврейских мальчиков. |
