|
— Да пошлет тебе свет твой Бог, еврей, — сказал он и, злобно усмехнувшись, ушел, собираясь вернуться с водой и хлебом попозже, когда узник успокоится. Алехандро сел, прижавшись к стене спиной, в отчаянии прижимая письмо к груди и дожидаясь, когда глаза снова привыкнут к потемкам. Когда они наконец снова стали различать тонкий луч, падавший от двери, он развернул пергамент, поднес к щели и на этот раз с трудом, но все-таки различил знакомый почерк. Чтобы письмо не прочел священник, отец написал его на языке, известном только евреям, не боясь предательства сородичей. * * * «Сын мой. Не отчаивайся, ибо скоро ты будешь свободен. Я договорился о том, что тебя вывезут в Авиньон, где ты будешь под защитой папского эдикта. Так мы спасем тебе жизнь. Монахи передадут тебя в руки наемника, у которого будет для тебя пакет. В пакете ты найдешь все необходимое для путешествия. Береги здоровье и не забывай молиться, чтобы Бог даровал тебе силу, какая тебе вскоре понадобится. Да защитит тебя Бог во все дни, пока мы не встретимся снова. Твой любящий отец». * * * Долго еще Алехандро сидел, прижавшись к стене, и его колотила дрожь. Понимая, что от волнения жажда станет мучить еще сильнее, он заставил себя успокоиться. Отец был прав, как всегда. Силы ему понадобятся. Он все еще так и сидел там, когда через некоторое время дверца снова открылась, та же рука втолкнула к нему воду и хлеб, после чего он, оставшись в темноте, с наслаждением съел свой кусок, не дав упасть ни одной крошке, и вылизал миску. На этот раз он не мечтал о побеге, не выпрашивал милости, а приготовился ждать, когда за ним придут. Вскоре его сморил сон. Алехандро проснулся от света, который показался для его измученных глаз ослепительной вспышкой. Он знал, что это всего лишь свет из коридора, но смотреть было больно, словно перед ним зажглось солнце во всей своей мощи. Он услышал голос, который его позвал, и поспешно пополз к дверце, защищая глаза рукой. Голос приказал ему пролезть наружу, и он втиснулся в лаз, благодаря судьбу, радуясь спасению, стремясь скорее вдохнуть глоток чистого воздуха, не пропитанного вонью экскрементов. — Встань, еврей, — последовала команда. Пошатываясь, еще полуослепший, он подчинился. Вдруг кто-то с силой толкнул его, и два монаха прижали за плечи к стене, так что он не мог шелохнуться. Третий дернул за подбородок, повернув его голову к себе щекой. Доли секунды Алехандро хватило, чтобы понять, что приближавшийся к нему предмет несет в себе боль и страдание, и этого оказалось достаточно, чтобы он взвился изо всех сил и хватка монахов ослабла. В результате раскаленный докрасна металл лег ровно посередине груди, прожегши дырку в рубахе. Алехандро закричал от страшной боли. — Лицо! — злобно сказал один из его мучителей. — Придется еще раз. Но Алехандро, это услышав, принялся вырываться так отчаянно, что тюремщикам было не удержать. Он дрался, царапался, будто дикий зверь, и умудрился вцепиться в руку одному монаху, сильно ее повредив, так что тот невольно его отпустил. Алехандро мгновенно вырвался, забился обратно в камеру и скорчился там, словно младенец в утробе, где никто не сможет его достать. Монах разглядывал ссадину и, хотя та сильно кровоточила, решил, что она не опасна. Монах встал на ноги, поднял клеймо, собираясь начать все заново, и тут, к своему разочарованию, увидел, что железо остыло. С отвращением отшвырнул он страшный инструмент и захлопнул ногой дверцу. — Сойдет и на груди, — сказал он. Алехандро, услышав удаляющиеся шаги, обмяк и повалился на пол. |
