— Договорились, — произнес Джеймс. — Нож исключаем.

— Но удушение меня тоже не слишком привлекает, — добавила Энни после некоторого раздумья.

— Я и сам недолюбливаю этот способ, — согласился Джеймс. — Возни слишком много.

Можно было подумать, что они обсуждают рецепт приготовления какого-нибудь блюда!

— Очень хорошо. — Энни вздохнула. — И еще одна просьба, Джеймс. Не расчленяйте мое тело, пожалуйста. Меня всегда приводили в ужас отрубленные головы и конечности. Порой я даже думала, что, возможно, в прошлой жизни меня обезглавили.

Джеймс бросил на нее быстрый взгляд. Рулевое колесо в его огромных крепких руках казалось игрушечным.

— И кем же ты была, Энни? Марией Стюарт? Или, может быть, Анной Болейн?

— Нет, — прошептала она. — Я была бедной девушкой, случайно оказавшейся в водовороте чужих страстей…

Губы Джеймса скривились в усмешке:

— Хорошо, расчленять твое тело я, так и быть, не стану. Есть еще просьбы?

— Я хочу знать, как погиб мой отец. Вы столкнули его с лестницы?

Джеймс отвернулся. Лицо его потемнело. Вцепившись в рулевое колесо, он молча уставился на дорогу.

Воспоминания, которые нахлынули на него, были такими четкими и ясными, словно все это случилось не далее как вчера. Долго, очень долго он загонял их внутрь, но теперь смысла сопротивляться и бороться с ними больше не было. Требовалось лишь набраться мужества и посмотреть своему прошлому прямо в глаза. Он поступил так, как должен был поступить. И если бы возникла необходимость, совершил бы этот шаг снова.

Уин Сазерленд всегда жил на широкую ногу. Особняк в Джорджтауне отличался не только изысканной роскошью, но и отменным вкусом. Мебель под старину, дорогие картины, редкая антикварная утварь — все это было подобрано с любовью и великим терпением. Кроме того, во всем чувствовались продуманность и расчет, столь отличавшие всегда Уина Сазерленда. И в самом деле, все в его жизни — от уотерфордского хрусталя до друзей и единственной дочери — было результатом тщательно спланированных действий. Случайностям в этой жизни места не было, и до самой смерти Уин жестко контролировал всех и вся — что, как правило, оставалось незаметным для окружающих.

Получив очередное задание, Джеймс всякий раз беспрекословно повиновался. Он почти никогда не говорил Уину «нет», а уж в тот вечер это было попросту невозможно.

В огромном особняке Сазерлендов стояла могильная тишина, большинство огней были притушены. Уин встретил его в своем изысканном кабинете, отделанном вишней. В руке он держал рюмку дорогого коньяка, а посередине комнаты стоял накрытый на двоих столик с резными ножками и мраморной столешницей. Горели свечи, и ослепительно сверкал уотерфордский хрусталь.

Сам Уин, облаченный в роскошный кашемировый свитер, сидел спиной к камину, его волосы, тронутые благородной сединой, были зачесаны назад, красиво обрамляя породистое лицо. Он отечески улыбнулся Джеймсу, его иссиня-голубые глаза светились любовью.

— Я знал, мой мальчик, что могу на тебя положиться, — тепло приветствовал он Джеймса. — Садись и наливай себе коньяк.

Джеймс молча повиновался; впервые за двадцать лет, что он знал и безмерно обожал Уина Сазерленда, он не знал, что ему сказать. Уин расположился в кожаном кресле напротив, наполнил рюмку ароматным коньяком и, вытянув ноги, попытался расслабиться.

— Скоро будем ужинать. Я попросил Рене приготовить нам ньокки по-римски. Помнишь, где мы с тобой впервые отведали это блюдо? В Венеции. Когда пытались выйти на след Арнольдо. И ведь вышли.

— Да, — кивнул Джеймс.

Арнольдо Катабланко был первым человеком, не носящим погон и мундира, которого он убил.