– Это какое-то извращение, – сказала Клэр. – Ты извращенка.

Она попыталась встать, но помешали хитросплетения трубок и проводов.

– Даже доктор By уверяет, что его сердце идеально тебе подходит. Я не могла ответить отказом.

– А как насчет меня? Разве я не могу ответить отказом?

– Клэр, солнышко мое, ты же сама знаешь, какая Это редкость. Я вынуждена была согласиться.

– А теперь откажись, – потребовала она. – Скажи, что мне его дурацкое сердце не нужно.

Я без сил опустилась на больничную кровать.

– Это же просто мускул. Это не значит, что ты станешь на него похожа. – Я сделала паузу. – Кроме того, он перед нами в долгу.

– Ничего он не в долгу! Как ты не поймешь? – На ее глаза набежали слезы. – Ты не сможешь свести с ним счеты, мама. Все нужно начинать заново.

В мониторах зазвучал сигнал тревоги: пульс участился, сердце билось слишком сильно. Дадли залаял.

– Клэр, прошу тебя, успокойся…

– Дело не в нем! – выкрикнула она. – И даже не во мне. Дело в тебе! Ты хочешь, чтобы он поплатился за Элизабет. Ты хочешь с ним поквитаться. А я тут при чем?

Медсестра вплыла в палату, как гигантская белая сельдь, и принялась хлопотать вокруг Клэр.

– Что тут происходит? – спросила она, проверяя многочисленные трубки и капельные клизмы.

– Ничего, – хором ответили мы.

Медсестра сурово посмотрела на меня.

– Я настоятельно советую вам забрать собаку и дать Клэр отдохнуть.

Я с трудом загнала Дадли обратно в сумку.

– Подумай об этом, – взмолилась я.

Не обращая на меня внимания, Клэр засунула руку в сумку и погладила пса.

– До свидания, – прошептала она.

Майкл

Я вернулся в Святую Катрину и сказал отцу Уолтеру, что зрение мое помутилось, но Бог смог открыть мне глаза на истину.

Я просто не стал уточнять, что Бог – так уж вышло – сидел в камере смертников примерно в трех милях от нашей церкви и дожидался срочного судебного заседания, назначенного на эту неделю. Каждую ночь я читал по три молитвы на четках – в искупление лжи, – но я должен был быть там. Мне нужно было проводить с пользой то время, которое я раньше уделял Шэю. А после моего признания в больнице он отказывался со мною видеться.

Отчасти я понимал его реакцию: представьте, каково это, когда ваш наперсник предает вас. Но, с другой стороны, я все ждал, когда начнет действовать божественное всепрощение. Впрочем, если Евангелие от Фомы заслуживает доверия, неважно, какими расстояниями и временными отрезками Шэй отделял себя от меня: на самом деле мы всегда были вместе, человек и бог – две стороны одной медали.

И потому я каждый день в двенадцать часов лгал отцу Уолтеру, будто иду в гости к выдуманной супружеской паре и силюсь отговорить их от развода. Вместо того я садился на мотоцикл и ехал к тюрьме, проталкивался через толпу и просил о свидании с Шэем.

Офицер Уитакер сопровождал меня на ярус I, когда я проходил через металлодетекторы у комнаты для свиданий.

– Здравствуйте, отче. Вы пришли сюда печеньем торговать?

– И как вы только догадались? Ну, какие новости?

– Давайте-ка глянем. К Джоуи Кунцу приходил врач: беднягу замучил понос.

– Ого, – отвечал я. – Жалко, что я все пропустил.

Пока я застегивал бронежилет, Уитакер поднимался на ярус сообщить Шэю о моем визите. В который раз. И не более чем через пять секунд он возвращался с самым кротким и безропотным выражением лица.