– У меня дома живет кролик, – сказала я.

– На прошлой неделе, пока меня не вернули на ярус, у меня тоже были домашние животные, – сказал Шэй и покачал головой, – Нет, не на прошлой неделе. Вчера. Не помню.

– Это неважно…

– Как его зовут?

– Кого?

– Кролика.

– Оливер, – ответила я и протянула ему содержимое своего кармана. – Возьмите. Это подарок.

Он улыбнулся мне, и взгляд его вдруг заострился, сфокусировался.

– Надеюсь, это ключ.

– Не совсем. – В руке у меня была запеканка из нуги. – Вас ведь здесь не балуют.

Он сиял фольгу, лизнул и аккуратно спрятал в нагрудный карман.

– А масло в ней есть?

– Не знаю.

– А спирт?

– Сомневаюсь, – улыбнулась я.

– Жалко.

Я наблюдала, как он нерешительно кусает ирис.

– Завтра у нас ответственный день, – напомнила я.

Обнаружив кризис веры у Майкла, я связалась со свидетелем, которого он порекомендовал. Это был ученый по имени Йен Флетчер, которого я смутно помнила по телепередаче. В ней он ездил по стране и развенчивал божественные претензии людей, которые якобы узнавали в копоти на подгоревшем гренке очертания Девы Марии и тому подобное. Сначала мне показалось, что приглашать его ни в коем случае нельзя. С другой стороны, он защитил кандидатскую диссертацию в теологической семинарии Принстона, да и бывший атеист на трибуне никогда не помешает. Если уж Флетчер поверил в Бога – будь то Иисус, Аллах, Яхве, Шэй или никто из вышеперечисленных, – поверит любой.

Доев запеканку, Шэй вернул мне пустой стаканчик.

– И фольгу, пожалуйста.

Меньше всего на свете мне хотелось, чтобы через пару дней Шэй смастерил из алюминия нож и нанес себе или кому-то другому увечья. Он покорно вынул фольгу из кармана.

– Вы ведь помните, что у нас запланировано на завтра?

– А вы?

– Ну что же. Что касается суда… – начала я. – От вас требуется одно: терпеливо сидеть и слушать. Многое из того, что вы услышите, может показаться вам вздором.

Он поднял глаза.

– Вы волнуетесь?

Конечно, я волновалась. И не только потому, что это было громкое дело о смертной казни, возможно, обнажившее лазейку в Конституции. Я живу в стране, восемьдесят пять процентов населения которой считают себя христианами. Больше половины регулярно посещают храмы. Для рядового американца религия – это не личный вопрос, это знак принадлежности к определенному сообществу. И мое дело должно было перевернуть все с ног на голову.

– Шэй, – сказала я, – вы же понимаете, что мы можем потерять.

Шэй нетерпеливо кивнул.

– Где она?

– Кто?

– Девочка. Та, которой нужно сердце.

– В больнице.

– Тогда нужно торопиться.

Я медленно выдохнула.

– Да. Я, пожалуй, пойду прорепетирую серьезное выражение лица.

Я встала и позвала охранника, чтобы он вывел меня из конференц-зала, но меня остановил голос Шэя.

– Не забудьте извиниться, – сказал он.

– Перед кем?

Но Шэй уже опять стоял на стуле, внимание его перехватило что-то другое. И на моих глазах семь мух по очереди уселись на его ладонь.

В пять лет я хотела одного: чтобы у нас в доме стояла рождественская елка. У всех моих друзей стояли елки, и менора, которую мы зажигали по ночам, явно проигрывала в сравнении.