Я отворил зеркальные дверцы аптечки в поисках рецептов с телефонным номером. Среди лосьонов, кремов, скрабов, зубных паст, ниток и дезодорантов я наконец нашел флакон успокоительного с заветными цифрами на этикетке. Цифры я переписал на ладонь и поставил таблетки на место, возле миниатюрной оловянной рамки. На фотографии за столом сидели двое малышей: Грейс со стаканом молока и Шэй, склонившийся над рисунком. Он рисовал не то дракона, не то ящерицу.

Он так широко улыбался, что казалось, будто ему больно.

Каждый арестант – чей-то ребенок. И каждая жертва – тоже. Выйдя из туалета, я дал Грейс свою визитку и поблагодарил за внимание.

– На случай, если вы передумаете, на карточке есть мой телефон.

– Передумывать надо не мне, – отрезала Грейс и закрыла за мною дверь. Следом раздался щелчок дверного замка и шелест опускающихся жалюзи. А я все думал о той картинке, аккуратно вставленной в рамку и повешенной на стену. В верхнем левом углу была приписка: «Для Грейси».

И лишь у Крофорд Нотч я осознал, что не давало мне покоя. На детской фотографии Шэй держал фломастер в правой руке. Но в тюрьме – я замечал это, когда он ел или писал, – он был левшой.

Неужели можно так радикально измениться за несколько лет? Или во всех этих преобразованиях, начиная от смены руки и заканчивая тюремными чудесами и цитатами из Евангелия от Фомы, была виновата некая… одержимость? Звучало это, конечно, как сюжет из дешевой фантастики, но это еще не значит, что такие сюжеты невозможны в жизни. Если в пророков вселялся Святой Дух, почему он не мог завладеть телом убийцы?

А может, все гораздо проще. Может, те люди, которыми мы были в прошлом, подсказывали нам, кем стать в будущем. Может, Шэй нарочно сменил руку. Возможно, он совершал чудеса лишь затем, чтобы искупить свою вину за пожар, отнявший две жизни, – одну буквально, другую в переносном смысле. Я с изумлением вспомнил, что даже в Библии нет ни слова о том, как жил Иисус с восьми до тридцати трех лет. А если он совершал нечто ужасное? Что, если последние годы стали лишь воздаянием за былое?

Иногда человек совершает ужасный поступок и тратит весь остаток жизни на попытки искупить свою вину.

Уж это-то я понимал лучше многих.

Мэгги

Последний наш разговор с Шэем Борном, прежде чем тот взошел на трибуну, явно не удался. Придя в КПЗ, я напомнила ему, что будет происходить в суде, так как он с равным успехом мог затеять свирепую драку и кротко свернуться калачиком у основания кафедры. И в том, и в другом случае судья счел бы его безумцем, а этого допустить нельзя.

– Когда пристав приведет тебя на место, – пояснила я, – тебе дадут Библию.

– Мне она не нужна.

– Я знаю. Но ты должен будешь на ней поклясться.

– Я хочу поклясться на комиксе, – ответил Шэй. – Или журнале «Плэйбой».

– Придется клясться на Библии, – сказала я, – потому что, пока нам не позволят изменить игру, мы вынуждены играть по их правилам.

В этот момент к нам подошел судебный пристав и объявил, что заседание вот-вот начнется.

– Запомни, – наставляла я Шэя напоследок, – смотреть ты должен только на меня. Все остальное не имеет значения. Это будет обычный наш разговор, и только.

Он кивнул, но я-то видела, что он ужасно нервничает. И когда его ввели в зал, это заметили и все остальные. Скованный по рукам и ногам, с цепью на поясе, он лязгал звеньями на каждом шагу. Затравленно опустив голову, он сел возле меня и начал бормотать слышные лишь мне слова. На самом деле он поливал отборной бранью судебного пристава, но если повезет, окружающие могут подумать, будто он молится.