– Христос не может дать Клэр Нилон здоровое сердце. – Взгляд Шэя, внезапно прояснившись, впился в меня. – Мне не нужно обретать Бога. Мне не нужен катехизис. Я лишь хочу знать, смогу ли спасти маленькую девочку после смерти.

– Нет, – резко ответил я. – Не сможешь, если тебе сделают смертельную инъекцию. Препарат, который тебе введут, разработан специально для остановки сердца. А когда оно остановится, его уже нельзя пересаживать.

Свет в его глазах потускнел, и я затаил дыхание.

– Мне очень жаль, Шэй. Я понимаю, что ты ожидал другого ответа. Я понимаю, что тобою движут благие намерения… Но тебе придется найти им иное применение, если ты хочешь обрести покой. И в этом я могу тебе помочь.

В этот миг на ярус I ворвалась молодая девушка. На плечи ее ниспадал каскад черных кудрей, а из-под бронежилета проглядывал самый уродливый полосатый костюм, который я только видел.

– Шэй Борн? – выпалила она. – Я знаю, как помочь вам стать донором.

Мэгги

Кому-то кажется, что выбраться из тюрьмы нелегко, но мне это сделать было не труднее, чем попасть внутрь. Да, пускай я формально не защищаю интересы Шэя Борна, но ведь тюремное начальство об этом не знало! И формальность эту я могла обсудить с Борном лично – если мне удастся с ним увидеться. Когда мне это удастся.

Я и не представляла, как тяжело будет прорваться сквозь толпу у стен тюрьмы. Одно дело – протискиваться между студентами, которые курят травку в палатке в окружении табличек «Творите мир, а не чудеса»; и совсем другое – объяснять матери, которая держит на руках больного раком лысого ребенка, почему та должна уступить мне место в очереди. В конце концов я поняла, что продвигаться вперед смогу исключительно в роли юриста Шэя Борна, который наделен правом передавать ему просьбы этих людей, прождавших в отдельных случаях по несколько дней кряду. Я говорила с пожилой четой, узнавшей свои диагнозы-близнецы – рак груди и рак лимфоузлов – в течение одной недели; с отцом, повсюду таскавшим фото своих восьмерых детей, которых он не мог содержать, будучи уволенным с работы; с дочерью, катившей кресло матери и молившей хотя бы о минутном прояснении в сумраке Альцгеймера, чтобы успеть сказать, как она сожалеет о давней ссоре. «В мире столько страданий, – подумала я. – Как мы вообще умудряемся просыпаться по утрам?»

Дойдя до ворот, я сообщила, что пришла на свидание с Шэем Борном. Офицер встретил мое заявление смехом.

– У него свидание со всем миром.

– Я его адвокат.

Он смерил меня внимательным взглядом и связался с кем-то по рации. Через минуту подошел другой офицер, который и провел меня сквозь блокаду. Как только я вошла, толпа одобрительно заулюлюкала.

Ошарашенная, я обернулась и неловко помахала им рукой. И тут же поспешила за надзирателем.

Я раньше не бывала в тюрьме нашего штата. Это было огромное кирпичное здание с внутренним двором, огороженным колючей проволокой. Мне велели расписаться в журнале и снять куртку перед прохождением через металлоискатель.

– Подождите здесь, – сказал офицер и удалился, оставив меня одну в небольшом помещении. Один из заключенных мыл пол, избегая моего взгляда. Обут он был в белые кроссовки, скрипевшие при каждом шаге. Я смотрела на его руки, сжимавшие безобидную швабру, и гадала, какое на них преступление: убийство, изнасилование, грабеж?

У меня были причины не работать адвокатом в уголовной защите: эта обстановка повергала меня в ужас. Мне доводилось встречаться с клиентами в окружной тюрьме, но все они попадали туда по мелочам: пикет у штаба политического кандидата, сожжение флага, гражданское неповиновение.