|
Лавруша — а он тогда еще был маленьким — играл в прятки и спрятался так, что никто не мог его найти. Целый день искали, а вечером кто-то услышал детский плач словно бы из-под земли. Матвей Кузьмич со слугами тут же спустился в подвал, все обыскали, звали Лаврушу — и наконец он отозвался словно бы издалека. И тут Матвей Кузьмич заметил, что с той стороны, откуда слышен голос, стена подвала осыпалась. Когда разобрали завал, оказалось, что он прикрывает вход в какое-то боковое ответвление подпола, о котором раньше и не знали. Там нашли они Лаврушу, грязного и насмерть перепуганного. Оказалось, что мальчишка, прячась, случайно обнаружил боковой лаз, отодвинул пару камней и полез туда. Но потом земля за его спиной рухнула, фонарь у него погас, малец оказался запертым в темноте и чуть с ума не сошел от страха. Когда Лаврушу помыли, переодели, напоили и накормили, он наконец отошел от испуга и все подробно рассказал отцу и матери. Говорил, что «в той норе» было сыро, мокро, он боялся крыс и всяких гадов, но хорошо еще, что там стоял старый сундук, на который он взобрался с ногами, чтобы не мокнуть в грязи. Матвей Кузьмич сразу насторожился: «Какой сундук?» «Да такой старый, темный, я его не успел разглядеть, фонарь погас», — ответил Лавр. Мамаша на эти слова не обратила внимания, только охала и целовала своего Лаврушеньку, а у Матвея Кузьмича не шел из ума этот сундук; вспомнил он семейное предание. И под утро, когда в доме еще все спали, Матвей Кузьмич спустился в подвал с фонарем и лопатой, добрался до того сундука, вытянул его, с большим трудом открыл — и ахнул! Старинные золотые монеты так и сияли, словно положены были туда вчера, а не два с лишним века назад. Потрясенный до глубины души Гридин перепрятал свое фамильное достояние в особую нишу в кладовой, от которой лишь у него были ключи. Он не решился тронуть этот клад, не решился и обнародовать его наличие. А тут и отпуск закончился, объявили новый военный поход, так уж некогда было Матвею Кузьмичу думать, как распорядиться кладом. Время шло, он воевал, был ранен, о наследстве своем таинственном старался не вспоминать, все откладывал на потом. Ну а потом, когда домой вернулся, тоже не мог решиться кому-то рассказать. Ведь по закону-то Петра Великого всякий клад принадлежит казне, — стало быть, надо его отдать. А с другой стороны, клад был зарыт предками Гридина еще задолго до Петра Первого, — значит, императорский закон на него вроде бы и не распространяется. Как тут быть?
— Но никто ведь не может доказать, когда и кем был зарыт этот клад, — заметила сообразительная Василиса Лукинична. — Тоже верно, — кивнул Чашкин. — Вот Матвей Кузьмич и мучился такими сомнениями. Совестливый был человек, богобоязненный. Мог бы тем золотом Лаврушкин долг уплатить, а вместо этого имение заложил. Так-то… В конце концов решился он все рассказать мне. Видно, надежней меня у него друга не было. Доверял он мне всецело, и я поклялся его доверие не обмануть. Гридин сказал так: «Будешь ты, Егор, моим душеприказчиком. Наблюдай со стороны за Лаврушкой. Если сын мой раскается, остепенится, будет меня добром вспоминать, то передашь ему этот сундук, пусть фамильное золото поможет Лавру стать счастливым. А если и дальше будет он пить, играть и безобразничать, — бери это золото себе и употреби его на добрые дела. Поклянись, что все исполнишь». Я сказал: «Матвей Кузьмич, клятву я дать готов, но надо ли так делать, как вы велите? Лавр Матвеевич — ваш единственный наследник, и, каким бы он ни был, ваше золото принадлежит только ему, а я не смею прикасаться к чужому кладу. Притом же, именно Лавр когда-то нашел тот сундук». Гридин вздохнул: «Праведный ты человек, Егор. Многие люди только и делают, что хватают чужое добро без спроса и зазрения совести, а ты отказываешься взять даже то, что тебе прямо предлагают. |
