Во время рассказа Филатовой Ульянов делал какие-то пометки. Отложив перо, спросил неожиданно:

— А вот скажите, Мария Михайловна… Когда мужа проводили, вслед ему не выглядывали?

— А как же, — сказала женщина, не задумываясь. — Я ему всегда вслед смотрела, крестила на дорогу… И в тот вечер тоже. Даже окно открыла, высунулась.

— Очень хорошо. Не заметили часом чего-нибудь необычного?

Филатова задумчиво огладила на коленях тёмную юбку.

— Да что ж необычного… Ничего такого не припомню.

— Ну, может, следом кто шёл?

— А-а, это было. Шли.

— Почему «шли»? Их было несколько?

— Двое. Неподалёку вслед за Виктором шёл какой-то человек. Крепкий такой, невысокий, в тёмное одетый. Неторопливо шёл, вразвалку.

— Ну, а второй?

— А второй шёл за первым. Этот поприметнее. Хромал он сильно на правую ногу. И шёл рядом с домом, чуть ли не в стенку вжимался. — Филатова наморщила гладкий лоб, силясь вспомнить что-нибудь ещё. — А больше ничего не разглядела, — добавила после некоторого раздумья. — Уж очень у нас на улице фонари тусклые.

Опознать при случае, стало быть, не сможет. Да и видела тех людей со спины…

Мы задали ещё несколько вопросов, однако ничего нового женщина больше не рассказала. Выяснилось только, что друзей у Варакина из-за сложного характера не было, а она сама преподаёт в женской гимназии русский язык и литературу. Последнее, впрочем, к делу не относилось. Сообщив свой адрес, Филатова поднялась.

— Пойду я, — сказала безрадостно. — Вы только объясните мне…

— Что, Мария Михайловна?

— Тело-то Виктора мне отдадут? Ну, чтобы похоронить?

Я покачал головой.

— Боюсь, что нет. Несмотря на ваши близкие отношения, официальной вдовой вы не являетесь. Надо, чтобы в полицию обратились его родственники.

Филатова ушла. Проводив её взглядом, я резко повернулся к Ульянову.

— Так что вы давеча говорили, Кирилл Сергеевич, насчёт участия Себрякова в военно-технических разработках? Он, мол, и слов таких не знал? А как насчёт бомбы?

Однако Ульянов лишь хмыкнул.

— Говорил и повторю: Себряков ничем подобным не занимался. Абсолютно не его сфера. То же самое и Варакин.

— Так что же, — Варакин соврал? И про бомбу, и про то, что всю Россию встряхнула бы?

— Не обижайтесь, Дмитрий Петрович, но рассказ Филатовой вы восприняли уж очень прямолинейно, — обронил сотоварищ, морщась. — Я думаю, Варакин не врал. Просто бомбы — они разные. Есть снаряды, начинённые взрывчаткой. А есть, к примеру, бумаги, которые при опубликовании могут поднять на дыбы всю страну. Если угодно, взорвать общественное мнение. Чем не бомба?

— Да, — сознался я после некоторой паузы. — Совершенно об этом не подумал.

Ульянов наклонился ко мне через стол. Понизил голос.

— А теперь представьте, что, работая в архивах, Себряков наткнулся на некие документы. И документы эти сбрасывают покров тайны с какого-то важного и, вероятно, трагического для России события. — Сжал кулаки. — Понимаете? Открывают подоплёку и скрытые пружины истории. Показывают истинные лица фальшивых друзей. Заставляют переоценить сложившиеся государственные и личностные отношения.

— Допустим, — сказал я, почему-то испытывая лёгкое беспокойство. — И что с того?

— А то, что обнародование таких документов может сильно изменить отношение общества и к самому событию, и к тем силам, которые к нему причастны.