— Ну, не то чтобы воевал, а… ну, скажем, работал. У нашей службы своя специфика.

Хотя, откровенно говоря, пришлось и повоевать. Под Мукденом, и на Сахалине, и не только. На фронтах порой возникали ситуации, когда контрразведывательная работа отступала на второй план — приходилось браться за оружие, исполняя офицерский долг… Но не суть.

— Насмотрелся я на японцев, — и в бою, и в плену. Много у них интересного, совершенно другая цивилизация. Умеют такое, что нам и не снилось.

— Это что же?

— В Японии настоящий культ боевых искусств. Подчёркиваю: искусств. Не в том смысле, чтобы на передовой с винтовкой бегать и в неприятеля палить, а чтобы побеждать врага с помощью одних лишь рук и ног.

Морохин только хмыкнул.

— У нас в любой деревне таких искусников полна околица. Кому хочешь скулу своротят.

— Скулу, говорите… А с места подпрыгнуть на аршин-полтора  и с разворота в воздухе ногой ударить противника — хоть в грудь, хоть в голову? А ребром ладони разбить тыкву или сломать палку? А сложенными пальцами руки пробить грудную клетку и вырвать у живого человека сердце? Я уж молчу про невероятную быстроту и реакцию. Настоящий мастер от любого удара уклонится.

Морохин почесал затылок, и было от чего.

— Какие-то вы сказки рассказываете, Кирилл Сергеевич, верится с трудом…

— Рассказываю то, что видел, главным образом своими глазами, — возразил я. — Конечно, далеко не всякий японец на такое способен, да и не каждому по чину. Чаще всего это самураи — мелкие дворяне из разорившихся. Чтобы достичь подобного боевого умения, нужны годы упорных тренировок. Но уж если наумелся, то это уже не человек. Это машина для убийства. И спаси бог его противника. — Выдержав паузу, спросил: — Вам это ничего не напоминает?

— Отчего же, напоминает, — хладнокровно сказал Морохин, ослабляя узел галстука.

— Вот и мне тоже. У нас на руках четыре трупа. Троим из них, попросту говоря, сломали шеи. Судмедэксперт счёл даже, что убийца использовал какую-то палку или доску. Вроде бы ничего другого тут и не придумаешь. Но если предположить, что убийца — японец, мастер боевых искусств, то ему сломать шейные позвонки ребром ладони раз плюнуть. И другого оружия, кроме собственной руки, ему не требуется.

— Очень удобно, — пробормотал Морохин. — Опять же, всегда при себе.

— То-то и оно…

Сотоварищ пожал плечами.

— Ну, вот, кое-что и прояснилось, — сказал утомлённо. — Ищем японца-самурая, сильно хромающего на правую ногу.

— Вы считаете, что я придумываю или преувеличиваю? — спросил я, уловив в реплике некий сарказм.

— Да нет, ваша версия вполне логична и многое объясняет. В другом дело. — Лицо Морохина приняло страдальческий оттенок. — Петербург — город огромный, и несколько сотен японцев здесь наверняка присутствуют. Всё это, вероятно, можно уточнить через полицейские управления: и где селятся, и чем занимаются… Но уж очень много вопросов возникает.

— Например?

— Например, каким образом в рамках следственных действий отличить японца от китайца, — буркнул Морохин.

— А если серьёзно?

— А если серьёзно, то я намерен изложить в виде служебной записки на имя директора департамента вашу версию насчёт архивной находки Себрякова и подать её через начальника отделения.

— Зачем же?

Морохин поднялся.

— Затем, — произнёс, отчеканив, — что в вашем варианте дело приобретает густую политическую окраску. И похоже, что вы правы. А коли так, пусть им жандармы занимаются. С меня и простой уголовщины достаточно.

Поднялся и я.

— Спихнуть дело о многочисленных убийствах на жандармов, конечно, было бы заманчиво, — сказал со вздохом.