Трактирщик привычно взял монету на зуб, кивнул и для начала выставил внушительный глиняный кувшин и глиняную же объёмистую кружку:

– На здоровье. Студень сейчас принесут…

Пиво было густое, наваристое, с белоснежной пеной. Холодец – щедро сдобренный чесночком, с ядрёным хреном. А потом трактирщик принёс огнедышащую похлёбку, и для голодной Властилены всё окружающее исчезло.

Однако, когда дело дошло до взвара и пирога, благолепие нарушил самоуверенный голос:

– Ну что, красавица, выпьем?

На плечо Властилены легла цепкая рука, она почувствовала запахи кожи, мужского пота и стали.

– Ты ошибся, приятель, – даже не повернув головы, проговорила она. – Красавица не пьёт. Ступай себе.

– Нет, клянусь моим клинком, ты выпьешь со мной!

Голос приблизился, запах стал сильней. Властилена обернулась и вздрогнула от омерзения. Наглая рожа, похотливый взгляд… А ещё серебряная, хитрой формы серьга, троекратно продетая сквозь левое ухо.

Перед ней стоял добытчик из клана Душеедов, безбожно промышляющих живым товаром. Ибо противно это всем законам, божеским и человеческим, – превращать свободных людей в бесправных рабов. Вот уж кого Властилена на дух не выносила! Да к тому же вкусный пирог спокойно доесть не удалось!..

– Да, приятель, ты здорово ошибся, – нехорошо усмехнулась она. Прищурилась. Плавно повела рукой. – Только больше ошибаться не будешь. Никогда.

И ничего вроде не изменилось. Всё тот же шум, гам, смех, красные рожи, проглядывающие сквозь сизую завесу. Однако Душеед как-то вдруг поскучнел, вроде даже стал меньше ростом, разом потерял всю свою наглость. Неудивительно. Властилена накинула ему на шею невидимую удавку, ощущавшуюся как натянутая струна. Не так шевельнись – разрежет кадык, вскроет кровотоки, явит позвонки… Или, наоборот, придушит мучительно и беззвучно, так что будут в кровь искусанные губы, мокрые штаны и ужас в гаснущих глазах…

А Властилена, решив понапрасну не обделять себя, прикончила-таки пирог, со вкусом допила взвар и посмотрела наконец на сникшего Душееда:

– Что притих? Давай уже, веди, хвастай добычей.

Она знала: ждал небось, гад, базарного дня, чтобы на невольничьем торгу подороже продать свой товар. Мужчин, женщин, девушек, юношей, детей. Пленников войны, жертв бедности… А нередко и свободных людей, силой загнанных в неволю. За такое преступление смертью карать надо. Однако вначале стоит подумать о свободе и жизни…

– Идём… госпожа, – кое-как просипел Душеед, судорожно кивнул и, прижимая дрожащие руки к горлу, повёл Властилену на внутренний двор.

Там под низким, забранным решётками навесом ждали своего часа пленники. С пару дюжин скованных одной цепью людей. Снаружи, неподалёку от двери, расположились двое – варили что-то в чумазом булькающем котелке. У каждого в волосатом ухе мрачно отсвечивала серебряная серьга.

– А, вот и ты, – обрадовался один при виде Душееда, взмахнул приветственно рукой… и тут же замолчал: Властилена, едва заглянув под навес, без колебаний забрала его жизнь.

Та же участь постигла и второго. Даже не вскрикнув, он упал лицом в костёр, рыжая борода разом превратилась в факел.

– Открывай, – негромко велела Властилена.

Душеед вложил в замок тяжёлый ключ, обшарпанная дверь с похоронным скрипом отворилась. Ни дать ни взять отверзлись ворота в ад: внутри было тесно, царила полутьма, воняло отправлениями человеческого тела. А ещё – страхом, ужасом, безнадёжностью, тоской.