Это был людской запах, а команда "Императора" насчитывала 150 человек. И если вся эта толпа не занималась работой, вися на такелажных канатах или толпясь на камбузе, то они мирно посапывали на оружейной палубе, либо в койках, подобных моей.

Я слышал, как кто-то из матросов хихикнул во тьме, когда корабль вновь тряхнуло, из-за чего меня отбросило сначала на деревянную подпорку, а затем на мачту напротив. Так вот что они подразумевали под "морской болезнью". Мне нужно было привыкнуть к непрекращающейся морской качке.

— Это "Император"? — поинтересовался я у хихикающей тьмы.

Скрип досок корабля. К этому тоже надо было привыкнуть, как к качке и вони.

— Ну дык, а где ж еще? — пришел незамедлительный ответ.

— Я новичок на корабле, — сказал я, держась за балку так, будто от этого зависела моя жизнь.

— Да неужели? — тьма вновь нагло захихикала.

— Мы далеко отплыли?

— Уже день, как плывем. Тебя сюда притащили не то уснувшим, не то вырубившимся. По-моему, ты слегка перебрал.

— Есть немного, — ответил я, не ослабляя своей хватки на балке. Мои мысли вернулись к прошлому дню, но это напоминало расчесывание едва зажившей раны. Слишком быстро. Надо осознать произошедшее, встретиться лицом к лицу с чувством вины и написать письма (которые, как мне подло напомнил разум, я бы не смог написать, если бы Кэролайн не обучила меня грамоте). Но всему этому надо было чуть-чуть подождать.

Сзади послышался мучительный скрежет. Развернувшись, я прищурился в полутьме, и, когда мои глаза привыкли к освещению, я увидел кабестан. Сверху донеслись топот ног и крики мужчин, работавших на верхней палубе. Кабестан страдальчески заскрипел и повернулся.

— Тащи, — раздался крик сверху. — Та-ащи.

Несмотря на все пережитое, от этих криков я вновь почувствовал себя маленьким удивленным мальчиком.

Я осмотрелся. По обе стороны расположились ряды пушек. Их стволы тускло поблескивали в темноте. С другой стороны палубы виднелась веревочная лестница, свисавшая с квадрата, излучавшего дневной свет. Туда я и направился и, забравшись наверх, оказался на шканцах.

Скоро я выяснил, как остальные члены экипажа справлялись с морской качкой. Они не только одеждой отличались от рабочих на суше — короткие куртки, рубашки в клетку, длинные парусиновые штаны — но и походкой. Казалось, они всем телом передвигались вместе с кораблем, руководствуясь исключительно инстинктом. Первую пару дней волны под нами то и дело перебрасывали меня от мачты к подпорке, и мне пришлось привыкнуть к смеху, доносившемуся всегда, когда я снова, раз за разом, падал на палубу. Но вскоре, как раз когда я привык к запаху на нижних палубах, к постоянному скрипу корпуса, к мысли, что от воды меня отделяло только несколько древесных досок и слой смолы с паклей, которыми заделали дыры, я научился ходить вместе с волнами и "Императором". Вскоре я тоже ходил, как любой другой член экипажа.

Мои товарищи по кораблю, все до единого, были орехово-коричневого цвета. У них были морщинистые и обветренные лица, кожа некоторых мужчин постарше напоминала растаявший воск свечи. Со скрытными и настороженными взглядами, последние были в основном молчаливы.

Большинство носили платки или косынки, небрежно повязанные вокруг шеи, они ходили с наколотыми татуировками и отращенными бородами, на их ушах висели золотые серьги. Товарищи по кораблю постарше, те, что с обветренными лицами, напоминавшими растаявшие свечи, были всего лишь лет на десять старше меня. Как я вскоре выяснил, моряки прибыли из самых разных уголков: Лондон, Шотландия, Уэст-Кантри. Многие из нас, примерно треть, были чернокожими; некоторые из них были беглыми рабами, нашедшими свободу на море, где и капитан, и члены экипажа обращались с ними, как с равными — или скорее, где и капитан, и члены экипажа обращались с ними одинаково по-скотски.