Однажды я углубился в размышления о том, когда же все-таки появилась у меня эта привычка. То ли тогда, когда я еще жил у себя дома, то ли тогда, когда мне уже пришлось жить у людей. Найти ответ я не смог.

Я отвернулся от девушки. Океанский берег был освещен осенним солнцем. Этот свет пробудил во мне детские воспоминания.

После смерти родителей я прожил вместе с дедом в деревне почти десять лет. Дед был слепым. Многие годы подряд он сидел в одной и той же комнате, на одном и том же месте. Перед ним стояла жаровня с углями – он мерз. Дед сидел, обратившись лицом к востоку. Постепенно разворачивался к югу. И никогда – к северу. После того, как я обратил внимание на манеру деда поворачиваться только в одном направлении, я ощутил настоящее беспокойство. Я просиживал рядом с дедом часами, но никогда не видел, чтобы он повернулся к северу. Словно электрическая кукла, которой положено через каждые пять минут поворачиваться только направо, дед смотрел только на юг. Это было немного скучно и немного жутко. Юг – это свет. И даже слепому юг кажется чуть светлее. Так мне казалось.

Потом я забыл о деде, а сейчас вспомнил снова – как он поворачивался к солнцу.

Мне хотелось, чтобы дед хоть раз повернулся к северу, и потому – ведь он был слепым! – вышло так, что я изо всех сил вглядывался в его незрячие глаза. И заключил, что привычка смотреть в глаза брала начало с тех дней, когда я жил еще в родном доме. Я приобрел ее не в ту пору, о которой мне не хотелось вспоминать. Теперь я мог совершенно спокойно пожалеть себя – вот и все. Открытие наполнило меня радостью – я был готов пуститься в пляс. Тем более что в этот момент я так хотел преподнести себя той девушке наиболее благоприятным образом.

«Я уже привыкла, но все равно немного стесняюсь».

Эти слова прозвучали как разрешение снова посмотреть на нее. Наверное, она хотела также сказать, что мои манеры показались ей вначале несколько странными.

Теперь я мог посмотреть на нее просветленным взглядом. Девушка слегка покраснела, глаза ее были хитрыми. «Теперь с каждым днем мое лицо будет казаться тебе все менее незнакомым. Так что беспокоиться не о чем», – сказала она по-детски.

Я засмеялся. И ощутил прилив нежности. Она и дед связались в одно целое. Мне захотелось выйти на залитый солнцем океанский берег.

Немощный сосуд

Антикварная лавка располагалась на перекрестке. Перед входной дверью на тротуаре стояла фарфоровая статуя бодхисатвы Каннон ростом с двенадцатилетнюю девочку. Когда мимо проезжали трамваи, стеклянная дверь дребезжала, вместе с нею дрожала и статуя. Каждый раз, когда я проходил мимо лавки, мне становилось не по себе – а вдруг упадет и разобьется?

Однажды мне приснился сон…

Статуя вдруг покачнулась и стала падать. Я хотел поддержать ее, но неожиданно руки Каннон отделились от туловища и обняли меня за шею. Я отскочил – было что-то жуткое в оживших вдруг руках безжизненной статуи и в холоде ее фарфоровых объятий.

Каннон беззвучно падает и разбивается на мелкие кусочки.

И тут, непонятно откуда, появляется Она и, присев на корточки, торопливо собирает разлетевшиеся во все стороны блестящие осколки фарфора. Пораженный Ее внезапным появлением, я пытаюсь что-то сказать в свое оправдание – и просыпаюсь.

Я попробовал истолковать свой сон.

«Так же и вы, мужья, обращайтесь благоразумно с женами, как с немощнейшим сосудом…»

В то время мне часто вспоминалась эта фраза из Священного Писания. Слова «немощный сосуд» всегда ассоциировались с чем-то сделанным из фарфора. И еще: таким немощным сосудом была для меня Она.

Действительно, девушка – это нечто легкобьющееся. Что для нее любовь? Саморазрушение – можно ведь и так сказать.