Эцуко, вероятно, подумала, что такая глубокая рана должна ужасно болеть, и хорошо, что её папочку не убили.

Но Сугу занимало вовсе не это:

— Верно ведь говорят, что настоящий мужчина никогда не покажет, как ему больно. Господин не издал ни звука. Он просто великолепен!

Трудясь над шитьём в соседней комнате, Томо с тревогой услышала нотку детского восхищения в голосе обычно неразговорчивой Суги. Она расхваливала господина с таким пылом! В её мечтательных глазах и в грациозно изогнувшейся фигурке не было и намёка на ту неестественную скованность, что сквозила в ней в первые дни. В Суге проснулось игривое ребячество, и теперь она походила на Эцуко. У Сиракавы ушёл целый месяц на то, чтобы усыпить её бдительность и сделать открытой и уязвимой. Нет, он пока не тронул её. Но это скоро случится, вот-вот…

Сугу бессознательно тянуло к мужчине, который ласкал и баловал её, как родной отец, а теперь она обнаружила в нём ещё и героя. Она просто млела, тая от счастья, как утренняя дымка под лучами солнца. В её сердечке распускался цветок первой любви. Суга менялась на глазах, — словно тугой, зелёный бутон пиона, в котором в одно прекрасное утро вдруг появились алые прожилки. Эта перемена сильно встревожила Томо. И всё же… Всё же физических отношений между мужем и Сугой нет… Пока нет. Томо всегда болезненно ощущала некие тайные флюиды, исходившие от женщин, с которыми спал Сиракава. От Суги ничего подобного не исходило.

Томо терзала неопределённость. Как и когда это всё-таки произойдёт? Она просто глаз сомкнуть не могла по ночам. Это было ещё ужасней, чем унижение, которое она испытала после ночи убийства. Порой, не в силах терпеть эту адскую муку, Томо тихонько вставала и, стараясь не потревожить Эцуко, рывком раздвигала ставни, вглядываясь в тёмный сад.

Лунные блики скользили по мокрой от осенней росы траве, в круглом оконце нового флигеля тускло мерцал прикрученный фитиль ночной лампы. Её мягкий свет озарял жёлтые постельные принадлежности и покатые плечики безмятежно дремавшей Суги в лиловом ночном кимоно. Однажды Томо вдруг подумалось, что сама она стала подобна змее. Эта змея, подняв голову и раздув капюшон, следила за мужем и Сугой… Не помня себя, Томо, зажмурившись, издала беззвучный, неизвестно к кому обращённый вопль отчаяния и нечеловеческой муки: «Помогите же! Ну, помогите мне!»

Из ночи в ночь Томо мучил один и тот же кошмар: ей снилось, что она лежит в трюме тонущего корабля, который швыряют вверх и вниз штормовые волны, не в силах пошевелиться, не в силах вздохнуть…

Однажды утром Суга не вышла из комнаты, сославшись на головную боль. Когда Эцуко, придя домой из школы, вошла к ней с пачкой цветной бумага для оригами, Суга лежала, зарывшись в одеяло.

— Юная госпожа! — воскликнула она с неподдельной радостью, но веки у неё были красные pi припухшие.

— Суга-тян! Что у тебя сегодня с глазами? Они так опухли… — беззаботно прощебетала Эцуко. Суга поспешно прикрыла глаза рукой, словно от слепящего света. Ей показалось, что Эцуко догадывается о том, что произошло этой ночью. Всё было как гром среди ясного неба. Нет, она не испытывала ненависти к Сиракаве. В сущности, последнее время она искала в нём заботу и любовь, по которым так тосковала, покинув родительский дом, но потрясение и жгучее чувство стыда разом перечеркнули всё. Она не ощущала себя прекрасным, едва распустившимся цветком. Напротив, цветок увядал. Ею владело чувство, будто что-то внутри неё было грубо сломано неосторожной рукой. И ещё её терзала обида на мать, которая, конечно же, всё знала заранее… Да, вот что она имела в виду, наказывая не прекословить хозяину… В Суге появилась некая скорбь, выдавшая её тайный позор: тело её продали за деньги!.. Суга посмотрела на Эцуко страдальческими глазами. Личико Эцуко, столь похожее на Сиракаву, было таким белоснежным и тонким, что казалось, вот-вот истает и растворится в воздухе.