И огонь неистовой ярости Томо всякий раз гас, подёргивался пеплом, словно угли. Если она уедет, Сиракава добром не кончит. Он хитёр и изворотлив, но без правильной, честной жены он поскользнётся рано или поздно. Он непременно совершит чудовищную ошибку. У мужа много врагов — Томо прекрасно знала это. Теперь она наблюдала за мужем словно издалека, обретя способность смотреть на него глазами стороннего человека. Томо не преуспела в науках и не могла проникать в суть вещей. Она не умела слушаться своих чувств. Она привыкла жить по кодексу женщины феодальной эпохи и считать своим долгом служение семье и супругу. Но теперь в ней зрел протест против этой морали.

Каждый день ей нужно общаться, словно бы ничего не случилось, с женщиной, что однажды отнимет у Томо всё. Разве это справедливо? Как почитать распутного супруга, для которого её многолетнее истовое служение, самопожертвование и обжигающая любовь — всего лишь надёжность вышколенной служанки? Нет, такой муж не достоин любви, и брак с ним — уродливый фарс… Собственно говоря, у неё уже отняли всё — мужа, которому она верно служила, дом, о котором она неусыпно пеклась… Томо стояла среди пепелища, отчаянно пытаясь понять, что же ей делать. Если она упадёт, ей уже не подняться. Тройное парадное кимоно с фамильным гербом, угодливость слуг ничего не изменят. Они не вернут ей уверенности в себе. О, если бы можно было вернуться назад, в те времена, когда она доверяла супругу, несмотря на его многочисленные измены… Увы! Бурный поток неумолимо нёс её в смутную даль, и она лишь с тоскою взирала на проплывавшие мимо недосягаемые берега…

В результате Томо, пересилив себя, с удвоенным рвением взялась за дом — и за себя. Она возвела аккуратность в культ, не позволяя и волоску выбиться из причёски. Она не померкла в сиянии ослепительной Суги. По мере того как хорошела и расцветала её конкурентка, прямая спина Томо обретала столь горделивую силу, что изумлялись даже видавшие виды слуги. Томо молчала, но в этом молчании крылось нечто такое, что было сильнее лжи и обмана и страшнее, чем гнев самого Юкитомо.

Однажды Томо получила письмо от матери, начертанное корявыми иероглифами. Томо ничего не сообщала родным о нововведениях в доме, но, видно, кто-то, знакомый с семьёй Сиракава, приехав на Кюсю, открыл матери правду. Мать пришла в ужас, представив, как её дочь живёт под одной крышей с молоденькой наложницей, и написала Томо.

Никто в семье не достиг столь высокого положения в свете, как Сиракава, а потому Томо должна благодарить богов за удачу, писала она. Такие влиятельные господа и прежде нередко брали в свой дом наложниц. Но старой жене следует ещё больше заботиться о собственной внешности и не опускаться, дабы не потерять мужа…

Да, у Томо двое детей — Митимаса и Эцуко, и Томо вряд ли совершит опрометчивый поступок… Однако мать всё равно беспокоилась: ревность жены не должна вредить детям! Иероглифы были кривые, неровные, линии прерывались и бумагу усеивали кляксы, однако строки дышали искренней тревогой. Мать старательно пыталась донести до Томо свои мысли. Читая, Томо словно воочию слышала голос, уговаривавший её, как ребёнка, и невольно расплакалась, словно девочка. Эти сладкие слёзы на миг возродили тупую боль в сердце, которую она постаралась забыть. Но если чувства угасли, к чему тогда подобные наставления? Сколько раз в своей жизни она слышала о покорности господину? Нет, Томо давно отринула этот кодекс. Ей пришлось сделать это. Так что интерес в ней вызвали лишь последние строки письма: «В этом бренном мире, полном адских горестей и страданий, невежество вынуждает человека совершать грехи — один за другим… А посему доверься воле милосердного Будды Амиды, денно и нощно поминай его имя и предоставь ему судьбу свою.