Томо смущало происходящее, однако она старалась не показать, что чувствует себя не в своей тарелке. Ей явно претила предстоящая показуха — фланировать по Рокумэйкан в компании высокопоставленных особ. Однако это было обязанностью супруги высокопоставленного чиновника, и Томо даже в голову не приходило уклониться.

— Говорят, базар изволит посетить сама императрица, — вставила Суга, складывая кимоно, которое сняла Эцуко. — И наша юная госпожа будет лично подавать ей чай!

— Неужели?! — ахнула Кин. — Ну, госпожа Эцуко, постарайтесь не ударить в грязь лицом! Вы так очаровательны, вот потому вас и выбрали!

— Не думаю, — отрезала Томо. — Однако нам пора. Мы ненадолго, вернёмся до темноты. Кин-сан, располагайтесь, будьте, как дома! — И Томо, неловко приподняв подол своей длинной юбки, направилась к выходу. Следом семенила Эцуко.

Проводив взглядом коляски, уносившие мать и дочь в европейских нарядах, Кин немного поболтала с Сэки в прихожей, и только потом направилась к Суге. Та обитала в крохотной комнатушке, выходившей в сад, где сейчас цвели бледно-розовые камелии. Её волосы, уложенные в тройной пучок, обвивала нежно-розовая, с сиреневатым отливом в белый горошек лента. Суга шила на станке двойное оби из шёлка разных сортов. На коленях у неё лежала алая подушечка для иголок.

При виде Кин Суга даже не удивилась, словно давно поджидала гостью, быстро воткнула в подушечку иглу и придвинула к жаровне ещё один дзабутон.

— Вы виделись с моей матушкой после нашей последней встречи? Я что-то давно ничего не слышала о ней…

Дом Суги стоял в квартале Кокутё — просто рукой подать до резиденции Сиракавы, однако Суге не дозволялось ходить куда вздумается. Теперь она официально принадлежала к семье Сиракава. Во всяком случае, была внесена в посемейную книгу как дочь Юкитомо. Для посторонних сей факт означал, что она порвала все связи с родной семьёй. Заполучив в наложницы девочку, годившуюся ему в дочери, Сиракава окружил Сугу нежной заботой, заставив поверить в то, что он — единственный и незаменимый. Однако предусмотрительно позаботился о мерах предосторожности, привязав попавшую в клетку птичку прочными узами, чтобы она не могла улететь. Суга с восторгом растворялась в любви и ласках своего господина, даже не подозревая о его изощрённом коварстве.

Тем не менее о матери или брате она боялась обмолвиться даже ненароком, потому что Сиракава впадал в тихую ярость при одном их упоминании. Матери Суги было дозволено посещать дом Сиракава только по случаю проводов старого года или на праздник О-Бон, и она выражала свою нижайшую благодарность на кухне, в остальное же время года Суга получала весточки от родных через Кин, которая вызвалась быть добровольной посредницей.

— Ваша матушка заходила к нам в конце прошлого месяца… Она посещала храм в квартале Хасиба, — вот и заглянула на обратном пути. Сказала, что с осени бери-бери не так сильно мучает её, как прежде. Теперь ей намного легче…

— А что с лавкой? Я слышала, они задумали расширить ассортимент?

— Ах, вы об этом… Вряд ли это можно назвать большой переменой. Просто теперь торговать будут не только упаковочными материалами, но и бамбуковыми коробами, корзинами и тому подобными вещами. Товар поставляют оптовые торговцы.

— Ах, как меня всё это волнует… — нервно заметила Суга. — Мой брат слишком доверчив, он вечно попадает в какие-то ужасные истории…

Её влажные глаза, похожие на чёрные драгоценные камни, широко распахнулись. Суга застыла, глядя прямо перед собой. Тело выгнулось с мрачной, тревожной грацией красивой кошки.

Лёгкая по натуре Кии, ужасно не любившая тревожных ноток, поспешила разрядить напряжённость.